Анджей Сапковский 
Истребитель ведьм

Антология фантастики – 1990

«Истребитель ведьм: Сборник фантастики»: Молодая гвардия; Москва; 1990
ISBN 5-235-01582-7
Аннотация

Материалы для этого сборника были предоставлены ВТО МПФ при ИПО ЦК ВЛКСМ “Молодая гвардия” широко известным польским журналом “Фантастика”. Авторы этой книги — представители нового поколения польской фантастики. Их рукописи обсуждались на семинарах ВТО МПФ в Минске (1989 и 1990 гг.).

СОДЕРЖАНИЕ: 
Анджей Сапковский. Ведун 
Анджей Сапковский. Зерно истины 
Анджей Сапковский. Дорога, откуда не возвращаются 

Составитель  А.Н.Каширин

Истребитель ведьм

ПОЛЬСКАЯ ФАНТАСТИКА

Москва
“МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ”
1990

На 1-й странице обложки: Анатолий Пасека (СССР): “ИНТРОДУКЦИЯ”

Анджей Сапковский
ВЕДУН

…Потом рассказывали, что человек этот вошел в город с севера, через Ворота Канатчиков. Шел он пешком, вел за узду навьюченного коня. День клонился к вечеру, так что лавочки канатчиков и шорников были заперты, а улочка пуста; погода стояла теплая, но пришелец шагал в накинутом на плечи черном плаще, чем и привлекал к себе внимание.
Он задержался перед таверной “Старый Наракорт”, постоял в раздумье, прислушиваясь к гаму внутри. Таверна, как обычно в эту пору, была набита битком.
Незнакомец туда не вошел. Повел коня дальше, в конец улочки, к другой корчме, именовавшейся “Под лисом”. Там было пусто. Доброй славой корчма не пользовалась.
Корчмарь поднял голову от бочки с солеными огурцами и смерил гостя взглядом. Чужак, все еще в плаще, стоял перед ним неподвижно, с гордым видом. Молчал.
— Что подать?
— Пива, — сказал незнакомец явно недружелюбно.
Корчмарь отер руки о полотняный фартук и наполнил глиняный выщербленный кувшин.
Незнакомец был еще не стар, но почти сед. Под плащом он носил потертый кожаный кафтан, зашнурованный у шеи и на плечах. Когда чужак снял плащ, все увидели меч у него на поясе, за спиной. Ничего странного в этом не было, в Стужне почти все ходили с оружием. Правда, за спиной носили исключительно луки и колчаны.
Незнакомец не сел за стол меж немногочисленных гостей — остался у стойки, не сводя с корчмаря проницательных глаз. Отхлебнул пива.
— Я ищу ночлег.
— У меня негде, — буркнул корчмарь, обозрев грязные и пыльные сапоги незнакомца. — В “Старом Наракорте” спросите.
— Мне бы здесь хотелось.
— Негде. — Корчмарь распознал наконец выговор незнакомца и сообразил, что это рив.
— Я деньги заплачу, — сказал чужак тихо, словно бы неуверенно.
И тогда-то случилась эта скверная история. Верзила с изрытой оспинами рожей, с момента появления чужака не спускавший с него глаз, встал и подошел к стойке. Двое его дружков придвинулись следом.
— Нет тут места, негодяй ты этакий, бродяга ривский, — рявкнул верзила, дыша чесноком, пивом и злобой. — Не нужно нам тут, в Стужне, таких, как твоя милость. У нас приличный город!
Незнакомец взял со стойки свой кувшин и отодвинулся. Глянул на корчмаря, но тот избегал его взгляда. Защищать рива корчмарь не собирался. Кто, в конце концов, этих ривов любит?
— Каждый рив — разбойник, — протянул верзила. — Слышишь, ты, выродок?
— Да не слышит он. У него уши навозом залеплены, — подхватил приятель рябого, а третий захохотал.
— Плати и выметайся! — рявкнул рябой.
Лишь теперь незнакомец глянул на него:
— Сначала я допью.
— Мы тебе поможем! — Верзила выбил у рива кувшин из рук, схватил его за ремень, пересекавший грудь. Дружок конопатого размахнулся. Быстрое движение незнакомца — и рябой потерял равновесие. Блеснув в свете каганцев, меч со свистом рассек воздух. Свалка. Вопль. Кто-то из зевак выскочил за дверь. С треском опрокинулся табурет, разлетелись по полу глиняные кувшины. Корчмарь — губы у него дрожали — уставился на рассеченное, жуткое лицо верзилы, а тот, вцепившись в стойку, оседал, скрывался за ней, как будто тонул. Его дружки валялись на полу. Один не шевелился, другой корчился в темной, быстро расползавшейся луже. Зазвенел истерический крик женщины — даже уши заложило. Дрожавшего корчмаря вдруг стало. рвать.
Незнакомец отпрянул к стене. Пригнувшись, напрягшийся, чуткий. Меч он схватил обеими руками, поводил лезвием. Все замерли. Ужас ледяной грязью залепил лица, сковал суставы, залил глотки.
Трое стражников ввалились в корчму, грохоча сапогами, перекликаясь. Увидев трупы, они побросали перевитые ремнями палки и схватились за мечи. Рив прижался к стене, левой рукой вытянул стилет из-за голенища.
— Брось оружие! — дрожащим голосом сказал один из стражников. — Брось оружие, бандит! Пойдешь с нами!
Другой пинком отшвырнул стол, не позволяя подойти к риву сбоку.
— Патлач, беги за нашими! — крикнул он третьему, державшемуся поближе к дверям.
— Не нужно, — незнакомец опустил меч. — Я сам пойду.
— Пойдешь, сучье вымя, да только на веревке! — крикнул тот, с дрожащим голосом. — Бросай меч, а то башку развалю!
Рив выпрямился. Перебросил меч под мышку, воздел правую руку в сторону стражников и вмиг начертил в воздухе замысловатый знак. Сверкнули бляшки-заклепки, которыми до самых локтей были густо усажены рукава его кожаного кафтана.
Стражники моментально отпрянули, закрыв лица ладонями. Кто-то из оставшихся зевак выскользнул за дверь. Вновь дико, пронзительно завопила женщина.
— Я сам пойду, — звучным металлическим голосом повторил незнакомец. — А вы, трое, пойдете впереди. Проведете к градоправителю. Я не знаю дороги.
— Хорошо, господин, — пробормотал стражник, понурив голову, робко оглядываясь, поплелся к выходу. Остальные выскочили следом. Незнакомец двинулся за ними, на ходу пряча меч в ножны, а стилет за голенище. Люди, за столами, когда он проходил мимо, закрывали лица полами кафтанов.
Велерад, градоправитель Стужни, задумчиво почесал подбородок. Он не был ни суеверен, ни пуглив, но остаться один на один с седоволосым ему никак не улыбалось. Но наконец он решился.
— Идите, — махнул он стражникам. — А ты садись. Нет, не тут. Вон там, подальше, если ты не против.
Незнакомец уселся. Ни меча, ни плаща при нем уже не было.
— Слушаю тебя, — сказал Велерад, поигрывая лежащей перед ним тяжелой булавой. — Я — Велерад, градоправитель Стужни. Так что ты мне скажешь, злодей мой любезный, прежде чем прогуляться до подвала? Трое убитых, попытка навести чары — неплохо, совсем неплохо… За такие вещи у нас в Стужне сразу сажают на кол. Но я человек справедливый, я тебя сначала выслушаю. Давай.
Рив расстегнул кафтан и достал свиток белого пергамента.
— Вот это вы прибиваете на больших дорогах, по корчмам, — сказал он. — Все правда, что здесь написано?
— А… — буркнул Велерад, приглядываясь к покрывавшим свиток рунам. — Вот оно в чем дело… А я сразу и не сообразил. Как же, все правда, наиправдивейшая правда. Там стоит подпись — Фолтест, король, властелин Темерии, Понтара и Магакама. А значит, все правда. Но воззвание воззванием, а закон законом. Здесь, в Стужне, на страже закона и порядка стою я! И не позволю убивать горожан! Ты меня понял?
Рив кивнул. Велерад гневно засопел:
— Знак ведуна есть?
Незнакомец вновь полез за пазуху и вытащил круглый медальон на серебряной цепочке. Там была изображена волчья голова с ощеренными клыками.
— Как зовут? Я не из любопытства спрашиваю — так будет легче беседовать.
— Меня зовут Геральт.
— Поверим, что Геральт. Из Ривии, судя по выговору?
— Из Ривии.
— Так… А знаешь, Геральт… Вот это, — Велерад указал на королевское воззвание, — выкинь-ка из головы. Очень уж серьезное дело. Многие пытались. Это тебе, братец, не пару висельников изрубить.
— Знаю. Но это мое ремесло, градоправитель. Тут написано, что награда — три тысячи оренов.
— Верно, — Велерад облизнул губы. — А еще люди болтают, что милостивый Фолтест, хоть этого и не написал, но отдаст принцессу в жены…
— Принцесса меня не интересует, — спокойно сказал Геральт. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях. — Здесь написано про три тысячи.
— Ну что за времена, — вздохнул градоправитель. — Что за паршивые времена! Кто бы лет двадцать назад, даже по пьяной лавочке, мог подумать, что повстанут такие ремесла? Ведуны! Бродячие истребители василисков! Странствующие изничтожатели драконов и утопленников! Геральд, ремесленникам твоего цеха пить пиво позволено?
— Вполне.
Велерад хлопнул в ладоши:
— Эй, пива нам! А ты, Геральт, садись-ка поближе.
Пиво было пенное и холодное.
— Паршивые времена настали, — разглагольствовал Велерад, попивая из кружки. — Столько всякой погани расплодилось… В Макагаме, в горах, карликов развелось несметное число. По лесам когда-то одни волки выли, а теперь упыри, всякие там лешаки, куда ни плюнь — волколак или другая зараза. Русалки и Девы-плакальщицы хватают детишек по деревням — уже сотни случаев. Болезни, о которых прежде и не слыхивали. Ведь волосы дыбом встают! А теперь еще и это для полного счастья! — Он толкнул по столу свиток пергамента. — Неудивительно, что на ваши услуги такой спрос.
Геральт поднял голову:
— Перед вами королевское воззвание, градоправитель. Вы должны знать подробности.
Велерад откинулся в кресле, переплел пальцы на животе:
— Подробности, говоришь? Знаю, как же. Не из первых рук, но от людей надежных.
— Вот это мне и интересно. Подробности.
— Значит, все же собираешься? Ну, как знаешь. Так вот, — Велерад отхлебнул пива и понизил голос. — Наш милостивый Фолтест еще в бытность свою наследным принцем, во времена отца своего, старого Меделла, показал на что способен — а способен он был на многое… Мы-то все думали сначала, что с годами он остепенится. Но когда умер старый король, Фолтест после коронации превзошел самого себя. У нас у всех прямо-таки челюсти поотвисали. Короче, сделал он ребенка своей родной сестре Адде. Адда была чуть младше, держались они всегда вместе, никто ничего такого и не подозревал, вот разве что королева-мать… Словом, в один прекрасный день видим: Адда ходит с таким вот брюхом, а Фолтест кричит, что женится на ней. На родной сестре, смекаешь, Геральт? Положение — хуже не придумаешь. Визимир из Новиграда собрался было выдать за Фолтеста свою Дальку, прислал посольство, а нам приходится держать короля за руки-за ноги, чтобы он этих послов не прикончил. Хорошо еще, удержали, а то Визимир со зла разнес бы нас в пух и прах. Счастье еще, что братец слушался Адду, вот нам и удалось с ее помощью отговорить нашего щенка от венчания. Ну, а потом Адда родила, в назначенный природой срок, само собой. Слушай, что тогда началось. Этого, что родилось, мало кто видел — но одна повитуха сиганула из башенного окна и сломала шею, а вторая повредилась умом и до сих пор ходит дура дурочкой. А посему я думаю, что этот ублюдок, эта девочка особенной красотой не отличалась. Умерла она почти тут же — сдается мне, ей не спешили перевязать пуповину. Адда, на свое счастье, родов не пережила. А потом, братец ты мой, Фолтест снова свалял дурака. Ублюдка надо было бы сжечь или там закопать на пустыре, а не класть в саркофаг, в дворцовую усыпальницу.
— Поздно теперь каяться, — поднял голову Геральт. — Но в любом случае нужно было призвать кого-то из Ведающих.
— Ты про тех мошенников в усыпанных звездами колпаках? Ну как же, их штук десять слетелось, как только узнали, что лежит в саркофаге. И вылазит по ночам. Но вылазить оно начало не сразу, нет. Семь лет после погребения прошли спокойно. Но вот однажды, в полнолуние — во дворце верещанье, вопли, беготня! Ну, да ты сам знаешь, читал воззвание. За эти годы младенец подрос в гробу, а особенно подросли у него зубки. Упырица, одним словом. Жаль, что ты не видел ее жертв. Вблизи, как я видел. Тогда обошел бы ты Стужню десятой дорогой.
Геральт молчал.
— И вот собрал к нам Фолтест ораву чародеев. Цапались они друг с другом отчаянно, едва не подрались этими своими посохами — интересно, зачем они их носят, собак, что ли, отгонять, когда на них спустят песиков? Часто ведь спускают, сдается мне., Прости, Геральт, если у тебя другое мнение о чародеях. Наверняка другое, как у ведуна. Но для меня они — дурни и дармоеды. Вот вас, ведунов, люди больше уважают. Вы по крайней мере — как бы это выразиться? — более практичные.
Геральт усмехнулся, но ничего не сказал.
— Ну, к делу, — градоправитель долил пива себе и риву. — Некоторые советы чародеев казались, право слово, дельными. Один предлагал спалить дворец вместе с саркофагом и упырицей, другой — угостить ее мечом по голове, остальные стояли за то, чтобы вбить осиновый кол, днем, когда дьяволица отсыпается в своем гробу после ночных утех. Увы, нашелся один болван в островерхом колпаке на лысой башке, горбатый такой отшельник… И заявил: мол, все дело в злых чарах, стоит их рассеять, и упырица вновь станет королевской доченькой, прекрасной, как кукла. Нужно только просидеть в гробнице всю ночь, до петушиного крика. И этот недоумок — ты только представь, Геральт! — в самом деле отправился ввечеру во дворец. Легко догадаться, что осталось от него немного — один колпак да посох. Но к Фолтесту эта мысль прицепилась, как репей к собачьему хвосту. Он повелел — и думать забыть про убийство упырицы. Со всей страны стал созывать в Стужню шарлатанов, чтобы превратили эту тварь в принцессу. Ну и шайка собралась! Какие-то тронутые бабы, какие-то колченогие, толстяки, вшивцы — оторопь брала. Ну и пошли бормотать заклинания, главным образом над жарким и пивом. Понятно, некоторых Фолтест и придворные разоблачили быстро, парочку даже вздернули на воротах — но меньше, чем следовало бы, ох, меньше! Я бы их всех вздернул. Остается уточнить, что упырица время от времени кого-нибудь да загрызала, внимания не обращая на жуликов и их заклинания. Да еще — что Фолтест больше не живет во дворце. Никто там больше не живет.
Велерад прервался, хлебнул пива. Геральт молчал.
— И вот так мы живем, Геральт, последние шесть лет… За это время были у нас и другие хлопоты, дрались с Визимиром из Новиграда — но по простым житейским причинам. Пограничные споры, и никаких дочек-свадеб. Фолтест, меж нами говоря, начинает уже заикаться о женитьбе: когда из соседних держав присылают портреты невест, он уже их не выбрасывает, как встарь… Но временами на него снова накатывает, и он рассылает конных на поиски новых чародеев. Обещал эту самую награду, три тысячи, после чего сбежалась куча сумасбродов, чокнутых рыцарей, даже один пастушок заявился, известный всей округе дурень, — да покоится в мире его душа… А упырица чувствует себя превосходно. Время от времени кого-нибудь да разорвет. Можно и привыкнуть. От всех этих героев, что пробовали снять с нее заклятье, есть по крайней мере некоторая выгода: чудище поедает их прямо во дворце и по окрестностям не шатается. А Фолтест построил прекрасный новый дворец.
— Шесть лет… — Геральт поднял голову. — Прошло шесть лет, и никто не добился успеха?
— Вот именно, — Велерад пытливо приглядывался к ведуну. — Фолтест, наш милостивый и любимый владыка, все еще прибивает эти воззвания на больших дорогах. Однако охотников все меньше. Совсем недавно пришел один и попросил награду вперед. Мы его засунули в мешок и утопили в озере.
— Жуликов хватает.
— Хватает. Даже чересчур, — кивнул градоправитель, не спуская глаз с ведуна. — А потому, когда пойдешь во дворец, не вздумай просить деньги вперед. Если вообще пойдешь.
— Пойду.
— Ну, дело твое. Мое дело — предостеречь. Если уж мы заговорили о награде, напомню о другой ее половине — принцессу в жены. Не знаю, кто эту байку выдумал. Если упырица выглядит так, как о ней рассказывают, то шуточка весьма мрачная. И все равно, хватало дураков, которые галопом припустили во дворец, едва услышали, что подвернулся случай стать членом королевской семьи. Взять хотя бы тех двух портняжек-подмастерьев. Почему эти портные такие дураки, а, Геральт?
— Не знаю. А ведуны пробовали, градоправитель?
— Ну как же, было несколько. Но едва услышали, что с упырицы нужно снять чары, а не убить, пожали плечиком и отправились восвояси. После чего, Геральт, мое уважение к ведунам значительно возросло. Ну а потом приехал еще один, моложе тебя, имени не помню, если он его вообще называл. Вот тот попробовал снять чары.
— Ну и?
— Зубастая принцесса разбросала его клочки по всей округе. На выстрел из лука.
— И все?
— Был еще один…
Градоправитель замолчал, но ведун не расспрашивал.
— Да, — повторил наконец Велерад. — Был еще один. Сначала, когда Фолтест пригрозил ему виселицей, посмей он убить или покалечить упырицу, парень только рассмеялся и стал собирать вещички. Ну, а потом… — Велерад почти шептал, перегнувшись через стол. — Потом все же согласился. Видишь ли, Геральт, в Стужне есть здравомыслящие люди, некоторые на очень высоких постах, и вся эта история им безмерно надоела. По слухам, они посоветовали ведуну не увлекаться заклинаниями, попросту прикончить упырицу, а королю сказать, что дочка его сама упала с лестницы и свернула шею. Несчастный случай на работе. Король, мол, в этом случае ограничится тем, что не заплатит ни гроша. Плут ведун смекнул, что к чему, и заявил им, что бесплатно они сами могут отправляться на упырицу. Что им было делать… Поторговались, скинулись… Вот только ничего из этого не вышло.
Геральт поднял брови.
— Ничего, — повторил Велерад. — Ведун не хотел идти во дворец сразу, первой же ночью. Кружил по околице, присматривался, собирался с духом. И, как болтают, увидел упырицу Увидел за работой — она не вылазит из гроба затем только, чтобы размять ноги. И той самой ночью потихонечку убрался, не прощаясь ни с кем.
Геральт покривил губы — это должно было обозначать усмешку:
— Ведуны не берут плату вперед. Значит, эти деньги до сих пор лежат у твоих благоразумных людей?
— Наверняка, — кивнул Велерад.
— А что говорит молва — сколько там денег?
Велерад оскалился:
— Одни говорят — восемьсот…
Геральт покачал головой.
— Другие говорят о тысяче…
— Немного, особенно если вспомнить, что молва всегда преувеличивает, — сказал ведун. — В конце концов, король дает три тысячи.
— Ну да, и принцессу в жены… — буркнул Велерад. — О чем ты говоришь? Я же знаю, что тех трех тысяч тебе не получить.
— Ты уверен?
Велерад стукнул ладонью по столу:
— Геральт, я начну хуже думать о ведунах! Эта история тянется шесть с лишним лет! Шесть! Упырица пожирала человек пятьдесят в год — теперь, правда, чуть поменьше, потому что меньше стало охотников шататься ночью по дворцу. Братец, я верю в чары, видывал на своем веку не одно чародейство, я верю в способности магов и ведунов. Но то, что упырицу можно превратить, сняв чары, в принцессу — вздор! Это выдумал тот горбатый дурак, свихнувшийся в своем отшельничестве! В эту сказку не верит никто, кроме Фолтеста! Адда родила упырицу, потому что спала с родным братом, — вот истина, и никакие чары тут не помогут. Упырица жрет людей, как обычная упырица, и ее нужно попросту убить — мечом по голове, без возни с заклятьями. Года два назад дракон повадился пожирать овец у крестьян в каком-то захолустье под Магакамом — крестьяне пошли на него толпой, прикончили дубинами, и никто из них не подумал этим хвалиться. А мы тут, в Стужне, ждем чуда, запираем двери в полнолуние, привязываем преступников к колу перед дворцом, чтобы эта тварь нажралась досыта и оставила нас в покое…
— Ловко вы придумали, — усмехнулся ведун. — И что, преступность уменьшилась?
— Ничуть…
— А не пора ли нам отправиться во дворец?
— А как быть с суммой, собранной благоразумными людьми?
— Зачем спешить, градоправитель? — сказал Геральт. — Несчастный случай на работе может произойти сам по себе, независимо от моих намерений. Вот тогда-то разумные люди должны подумать, как уберечь меня от гнева короля. И приготовить те полторы тысячи оренов, о которых судачит молва.
— Молва судачит о тысяче…
— Нет, господин Велерад, — сказал ведун решительно. — Тот, кому предлагали тысячу, удрал, увидев упырицу, и даже не пытался попросить больше. А значит, риск стоит больше тысячи. А может, и больше полутора… Сначала я должен увидеть все сам.
Велерад почесал в затылке:
— Тысячу двести?
— Нет, градоправитель. Работа нелегкая. Король дает три, и нужно тебе сказать, что снять чары иногда легче, чем убить. Если бы убить упырицу было проще, это давно сделал бы кто-нибудь из моих предшественников. Думаешь, они дали себя загрызть только потому, что опасались гнева короля?
— Ну ладно, братец, — с неохотой кивнул Велерад. — Договорились. Только королю — ни слова о возможном несчастном случае. Очень тебе советую…
Фолтест был стройным и красивым мужчиной. Лет ему, как прикинул ведун, меньше сорока. Король сидел в резном кресле из черного дерева, ноги вытянул к камину, у которого грелись два пса. Сбоку, на ларе, сидел пожилой бородатый мужчина могучего сложения. Другой вельможа, богато одетый, с задумчивым лицом, стоял за спинкой королевского кресла.
— Ведун из Ривии, — сказал король.
— Да, государь, — поклонился Геральт.
— Почему ты такой седой? От заклятий? Я вижу, что ты еще не стар. Ладно, это шутка. Можешь не отвечать. Какие-нибудь соображения у тебя есть?
— Да, государь.
— Хотелось бы послушать.
Геральт поклонился еще ниже:
— Государю следовало бы знать: наш закон запрещает нам рассказывать о своей работе.
— Весьма удобный закон, мой милый ведун, весьма… Ну хорошо, не будем вдаваться в подробности. С лешаками тебе приходилось иметь дело?
— Да.
— С вампирами?
— Да.
Фолтест поколебался:
— А с упырицами?
Геральт поднял голову и посмотрел королю в глаза:
— С ними тоже.
Фолтест отвернулся:
— Велерад!
— Слушаю, господин мой.
— Ты рассказал ему подробности?
— Да, господин мой. Он твердит, что с принцессы можно снять заклятье.
— Это я сам давно знаю. А вот каким образом, милый мой ведун? Ах да, я и забыл. Закон. Что ж… Будь по-твоему. Я только хочу тебя предупредить: здесь уже побывало несколько ведунов… Велерад, ты ему рассказывал? Отлично. Так вот, я уже знаю, что ваше ремесло — скорее убивать, а не снимать заклятье. Это мне не подходит. Если у моей дочери упадет с головы хоть один волос, я положу на плаху твою. Твою голову, я хочу сказать. Вот так, и никак иначе. Ты, Острит, и ты, Сегелин, останьтесь, расскажите ему все, что он захочет узнать. Эти ведуны всегда много расспрашивают. Накормите его и поселите во дворце. Нечего ему болтаться по корчмам.
Король встал, свистнул псам и направился к двери, разбрасывая мантией покрывавшую пол солому. Обернулся.
— Если у тебя все получится, ведун, — награда твоя. Может быть, еще и прибавлю, если останусь доволен. Понятно, все россказни насчет того, что победитель получит руку принцессы, — ложь от начала и до конца. Ты ведь не думаешь, что я способен отдать дочь за первого встречного?
— Нет, король. Не думаю.
— Прекрасно. Вижу, что ты неглуп.
Фолтест вышел и прикрыл за собой дверь. Велерад и вельможи тут же расселись вокруг стола. Градоправитель осушил недопитый кубок короля, заглянул в пустой жбан и выругался. Занявший королевское кресло Острит исподлобья рассматривал ведуна, гладя ладонями резные поручни. Бородач Сегелин кивнул Геральту.
— Садитесь, любезный ведун, садитесь. Сейчас подадут ужин. О чем вы хотели бы узнать? Градоправитель Велерад и так должен был вам все рассказать. Я его знаю, он всегда предпочтет рассказать больше, чем недоговорить.
— Всего несколько вопросов.
— Задавайте.
— Вы говорили, градоправитель, что король, когда появилась упырица, призвал множество Ведающих.
— Вот именно. Но говори не “упырица”, а “принцесса”. Если обмолвишься “упырица” при короле — тебя ждут крупные неприятности…
— Был среди Ведающих кто-нибудь известный, знаменитый?
— Были, и сначала, и потом. Вот только имен не помню, А вы, господин Острит?
— И я не помню, — сказал вельможа. — Помню только, что некоторые и в самом деле были известные и славные. Народ о них многое рассказывал…
— И они согласились, что заклятье можно снять?
— Вот чего им не хватало, так это доброго согласия, — усмехнулся Острит. — О чем бы речь ни заходила… Но мысль такую, о снятии, высказывали. Говорили, что дело это, в общем, простое, даже не требующее познаний в магии. Насколько я понял, достаточно было, чтобы кто-то провел в гробнице у саркофага ночь напролет — от захода солнца до третьих петухов.
— Ну да, уж чего проще! — прыснул Велерад.
— Я хотел бы знать, как выглядит… принцесса.
Велерад вскочил.
— Принцесса выглядит, как упырица! — крикнул он в сердцах. — Как упырейшая упыриха, каких только видывали! Ее высочество королевская доченька, ублюдок проклятый, ростом в целых четыре локтя, смахивает на пивной бочонок, пасть от уха до уха, клыки как кинжалы, красные буркалы и рыжие космы! Лапищи с коготками, как у дикого кота, до земли достают! Странно даже, что мы до сих пор не разослали ее парсун дружественным королям! Принцессочке — чтоб ее чума взяла! — уже четырнадцать, пора бы подыскать жениха из соседних принцев!
— Умерь свой пыл, градоправитель, — поморщился Острит, покосившись на дверь. Сегелин усмехнулся:
— Картина эта весьма живописная, но полностью достоверная. Именно это ты хотел узнать, любезный ведун, не так ли? Велерад только забыл добавить, что принцесса движется невероятно быстро, она гораздо сильнее, чем полагалось бы при ее росте и сложении. И ей в самом деле четырнадцать лет, если это так важно.
— Это важно, — сказал ведун. — Она нападает на людей только в полнолуние?
— За пределами дворца — да, — сказал Сегелин. — А любой, кто войдет во дворец, погибнет при любом состоянии луны. Но из дворца она выходит лишь в полнолуние, и то не всегда.
— А днем она нападала? Хотя бы раз?
— Нет. Никогда.
— Свои жертвы она пожирает?
Велерад смачно плюнул на пол:
— Тьфу! Что ты, Геральт, перед ужином! Пожирает, раздирает, убивает и оставляет нетронутыми — смотря по настроению. Одному только голову отгрызла, парочку обглодала дочиста. Догола раздела, так сказать! Вся в маму, та обожала голе…
— Довольно, Велерад! — резко бросил Острит. — Про упырицу болтай, что хочешь, а вот Адду при мне не трогай! При короле ведь не осмелился бы?
Ведун, притворившись, что пропустил эту перепалку мимо ушей, спросил спокойно:
— А случалось так, что человеку удавалось вырваться из ее когтей и спастись?
Сегелин и Острит переглянулись.
— Да, — сказал бородач. — В самом начале, шесть лет назад. У гробницы стояли в карауле двое солдат, и она на них накинулась. Одному удалось убежать.
— И потом еще один, — вмешался Велерад. — Мельник, которого она сцапала у городской стены, помните?
На другой день, поздним вечером, мельника привели в комнатку над кордегардией, где поселили ведуна. Привел его солдат в плаще с опущенным на лицо капюшоном.
Толкового разговора не вышло. Мельник был явно не в себе: заикался, бормотал неразборчиво. Ведуну больше сказали шрамы на теле несчастного — пасть упырицы в самом деле широка, зубы остры, особенно резцы, по два сверху и снизу. Когти наверняка острее, чем у дикого кота, но не такие кривые — благодаря чему мельнику и удалось вырваться.
Закончив осмотр, Геральт кивнул мельнику и солдату, отпуская их. Солдат вытолкнул мельника за дверь и откинул капюшон. Король Фолтест собственной персоной.
— Сиди уж, не вставай, — сказал король. — Визит неофициальный. Ну как, осмотром доволен? Я слышал, в полдень ты прогуливался у старого дворца?
— Да, государь.
— Так когда же приступишь?
— Через четыре дня. Когда настанет полнолуние.
— Хочешь сначала обозреть ее издали?
— Не в том дело. Сытая… принцесса будет бегать не так проворно.
— Принцесса? Упырица, мастер, упырица. Давай уж без дипломатии. Принцессой ей еще только предстоит стать. Вот об этом я с тобой и пришел поговорить. Отвечай неофициально, коротко и ясно: будет она принцессой или нет? Только не прячься за ваши законы.
Геральт в раздумьи потер лоб:
— Я уже говорил, государь, — заклятье можно снять. Если я не ошибаюсь, для этого и в самом деле придется провести ночь во дворце. Чары спадут, если упырица после третьего петушиного крика все еще не ляжет в саркофаг. С теми, кто заклятьем превращен в упырей, так обычно и бывает.
— Так просто?
— Я бы не сказал. Во-первых, мне нужно еще дожить до утра. Во-вторых, бывают отклонения от нормы. Например, во дворце придется просидеть не одну ночь, а три подряд. Ну и потом… бывают безнадежные случаи…
— Ну да, — зло сказал король. — Кое-кто мне это давненько твердит. Попросту убить чудовище, потому что случай безнадежный. Мастер, я уверен, с тобой об этом уже говорили. Верно ведь? “Прикончить людоедку без всяких церемоний, а королю сказать, что иначе нельзя было”, “Король, конечно, не заплатит, зато заплатим мы”. Выгодное дельце — для тех, кто тебе это предлагал. Потому что король повесит ведуна или снесет ему голову, и золото останется у хозяев.
— А король непременно повесит ведуна, если она умрет? — покривил губы Геральт.
Фолтест долго смотрел ему в глаза.
— Король еще не знает наверняка, — сказал он наконец. — Но ведун обязан считаться с такой возможностью.
Теперь молчал Геральт.
— Я сделаю все, что в моих силах, — сказал он. — Но если придется плохо, буду спасать свою жизнь. Вы, государь, тоже обязаны считаться с такой возможностью.
Фолтест встал:
— Ты не понял. Я не о том. Ясно, понравится мне это или нет, но ты ее убьешь, если станет жарко. Иначе она тебя убьет. Наверняка. Хоть я об этом и не объявлял, но не наказал бы никого, кто убил ее, спасая свою жизнь. Но не допущу, чтобы ее убили, не попытавшись спасти. Пробовали уже поджечь дворец, стреляли в нее из луков, копали волчьи ямы, капканы ставили. Пришлось повесить кое-кого, чтобы унялись… Мастер!
— Слушаю!
— Если я правильно понял, после третьего петушиного крика упырица исчезнет. Но во что она превратится?
— Если все пройдет гладко — в четырнадцатилетнюю девочку.
— Красноглазую? С крокодильими зубами?
— Выглядеть она будет, как обычная девочка. Вот только… С виду.
— Вот тебе на! А разум? Что, придется ее кормить человечиной?
— Нет, я не то хотел сказать. Как бы объяснить, государь. Думаю, разум у нее будет… трехлетки, четырехлетки. Не знаю. За ней долго придется ухаживать, как за младенцем.
— Ну, это другое дело. Мастер…
— Да?
— А это может к ней вернуться? Пройдет время, и она вновь…
Ведун молчал.
— Ага, — сказал король. — Значит, может. Что тогда?
— Если она вдруг впадет в оцепенение на несколько дней, а потом умрет, нужно сжечь тело. И все. Но не думаю, чтобы до этого дошло. Для полной уверенности я вам расскажу, как уменьшить угрозу…
— Прямо сейчас и расскажешь?
— Теперь же, — сказал ведун. — Всякое бывает. Может случиться, что утром вы найдете в гробнице бесчувственную принцессу и мой труп.
— Даже так? Несмотря на мое позволение защищать свою жизнь? Сдается мне, что ты и без моего позволения…
— Дело серьезное, король. И риск велик. А потому запомните: принцесса должна носить на шее, на серебряной цепочке сапфир, лучше сапфир-талисман. Постоянно. Не снимая ни днем, ни ночью.
— А что такое сапфир-талисман?
— Сапфир с пузырьком воздуха внутри. И еще. В комнате, где она будет спать, нужно что ни час сжигать в очаге ветки можжевельника, дрока и орешника.
Фолтест подумал.
— Спасибо за совет, мастер. Я так и поступлю, — если… А теперь слушай меня внимательно. Если убедишься, что случай и в самом деле безнадежный, ты ее убьешь. Если сумеешь снять заклятье, но увидишь, что с девочкой не все ладно, если хоть чуточку будешь сомневаться… тоже убьешь. Не бойся, тебе ничего не грозит. Я на тебя накричу принародно, выгоню из дворца и из города, и все. Денег, понятно, не заплачу. Но ты знаешь, с кого их получить.
Они помолчали.
— Геральт, — Фолтест впервые назвал ведуна по имени.
— Слушаю.
— Болтают, будто ребенок родился таким исключительно потому, что Адда была мне сестрой. Это правда?
— Вряд ли. Чары не приходят сами по себе. Заклятье обязательно должен кто-то наложить. Другое дело, что чары кто-то наложил именно за то, что ты вступил в связь с сестрой.
— Вот и я так думаю. Так мне говорили Ведающие, хотя и не все. Геральт… Откуда все это берется — чары, магия?
— Не знаю, король. Мы, ведуны, занимаемся всем этим, но не гадаем, как и откуда оно возникло. Знаем лишь, что явления эти можно вызвать сосредоточением мысли, упорным желанием. И знаем, как с этим бороться.
— Убивать тех, кто навел чары?
— Чаще всего. Потому что чаще всего нам как раз за убийство и платят. Мало кто стремится всего лишь снять чары. Люди хотят избавиться от угрозы в лице чародея самым надежным образом… Ну и еще, понятно, месть.
Король прошелся по комнате, остановился перед висящим на стене мечом ведуна.
— Значит, ты именно этим…
— Нет. Этот — для людей.
— Да, я слышал. Знаешь что, Геральт? Я пойду с тобой в склеп.
— Исключено.
Глаза короля заблестели:
— Чародей, я ее никогда не видел! И когда родилась, не видел… Никогда. Боялся. А теперь пришло в голову, что могу и вообще ее не увидеть. Имею я право хотя бы глянуть, как ты ее будешь убивать?
— Повторяю — исключено. Это верная смерть для нас обоих. Я могу отвлечься, и… Нет, государь.
Фолтест отвернулся, пошел к двери. Геральту показалось, что король так и уйдет молча, но тот обернулся все же:
— Ты мне нравишься. Хоть я и знаю, сколько в тебе зла. Мне рассказали про… корчму. И я уверен: ты прикончил тех бандитов исключительно затем, чтобы о тебе заговорили, чтобы устрашить и народ и меня. Я уверен: ты мог их одолеть, не убивая. Боюсь, так никогда и не узнаю, идешь ты спасать мою дочку или убивать. Но что поделаешь? Я вынужден отправить тебя туда. И знаешь почему?
Геральт молчал. Король сказал:
— Потому что я уверен: она страдает. Правда?
Геральт не спускал с него своих проницательных глаз. Он молчал, не пошевелился даже, но Фолтест знал. Знал ответ.
Геральт смотрел из окна покинутого людьми дворца. Быстро сгущались сумерки. За озером тускло поблескивали огни Стужни. Вокруг дворца раскинулась пустошь — полоса ничейной земли, которой город шесть лет отгораживался от смертельной угрозы; там ничего не осталось, кроме развалин, рухнувших крыш и остатков сгнившей ограды. Дальше всего, на противоположный конец города, перенес свою резиденцию король — мощная башня его нового дворца чернела на фоне посеревшего неба.
Ведун вернулся к запыленному столу посреди пустой запущенной комнаты, где он неспешно, спокойно, старательно готовился к работе. Он знал: времени у него достаточно. Упырица покинет саркофаг не раньше полуночи.
Перед ним стоял небольшой ящичек. Ведун открыл его. Внутри, в выложенных сухими травами гнездах, стояли флакончики из темного стекла. Ведун откупорил три из них, выпил.
Поднял с пола продолговатый сверток, обернутый овечьей шкурой и перевязанный ремнями. Развернул его, достал меч с узорчатой рукояткой, в черных блестящих ножнах, украшенных рядами рун и магических знаков. Обнажил его. Лезвие сверкнуло чистым зеркальным блеском. Клинок был из чистого серебра.
Геральт прошептал заклинание, выпил еще два флакона, при каждом глотке прикасаясь левой ладонью к рукоятке меча. Потом закутался в своей черный плащ, сел. На полу.
Ни одного кресла в комнате не было. Как, впрочем, и во всем дворце.
Он сидел не шевелясь, закрыв глаза. Его дыхание, ровное вначале, вдруг стало учащенным, хриплым, сбивчивым. Потом и вовсе прервалось. Напиток, с помощью которого ведун полностью контролировал работу всех органов тела, состоял главным образом из чемерицы, дурман-травы, боярышника и молочая. Другие его компоненты не имели названий ни на одном человеческом языке. Геральт был приучен к нему с детства, но для любого непривычного человека напиток этот стал бы смертельным ядом.
Ведун резко обернулся. Его обостренный сейчас до немыслимых пределов слух уловил в тишине шорох шагов на заросшем травой подворье. Это не упырица. Еще не полночь. Геральт опоясался мечом, спрятал свой сверток в разрушенном камине и бесшумно, словно нетопырь, спустился по лестнице.
Во дворе еще хватало света, чтобы пришелец мог разглядеть лицо ведуна. Пришелец — это оказался Острит — шарахнулся, невольная гримаса страха и омерзения перекосила его губы. Ведун криво усмехнулся — знал, как сейчас выглядит со стороны. Смесь белладоны, аконита и волчьей ягоды делает лицо белым, как мел, а зрачки расплываются во всю радужку. Но зато выпивший настой видит как кошка в непрогляднейшей темноте. Что сейчас Геральту и требовалось.
Острит быстро опомнился.
— Чародей, ты уже похож на покойника, — сказал он. — Со страху, ясно. Не бойся. Я тебя выручу.
Ведун молчал.
— Ты, слышал, знахарь из Ривии? Ты спасен. И богат. — Острит снял с плеча тяжелый мешок и бросил под ноги Геральту. — Тут тысяча оренов. Забирай их, садись на коня и проваливай!
Рив молчал.
— Ну что ты глаза вылупил! — повысил голос Острит. — Чего тянешь? Я не собираюсь торчать тут до полуночи. Ты что, не понял? Заклятье тебе все равно снять не удастся. Нет, не думай, с Велерадом и Сегелином я не уговаривался. Я просто не хочу, чтобы ты ее убивал. Проваливай. И пусть все останется по-старому.
Ведун не шевелился. Не хотел, чтобы вельможа знал, сколь быстры сейчас его движения и реакция. Быстро темнело, и это было на руку Геральту, полумрак казался ему солнечным полднем.
— А почему, господин мой, все должно остаться по-старому? — спросил он, стараясь произносить слова как можно медленнее.
— А вот это не твое собачье дело! — надменно выкрикнул Острит.
— Ну а если я и так знаю?
— Любопытно…
— Легче будет сбросить Фолтеста с трона, если упырица станет докучать людям еще пуще? Если упрямство короля опостылеет и вельможам, и народу, верно? Я ехал к вам через Редани и Новиград. Там в открытую болтают, что кое-кто в Стружне ждет не дождется Визимира, избавителя и подлинного монарха. Но меня, господин Острит, не касаются ни политика, ни борьба за трон, ни дворцовые перевороты. Я здесь, чтобы выполнить свою работу. Ты слышал когда-нибудь о чувстве долга и обыкновенной порядочности?
— Думай, с кем говоришь, бродяга! — крикнул в гневе Острит и схватился за меч. — Хватит с меня, буду я еще с тобой спорить! Вы только посмотрите на него: этика, мораль, законы! А кто о них болтает? Злодей, начавший убивать, едва заявился к нам! Кланявшийся Фолтесту, а потом за его спиной торговавшийся с нами, как наемный убийца! И ты смеешь болтать про мораль, скот? Строить из себя Ведающего? Мага? Чародея? Ведьмак паршивый! Прочь, или башку снесу!
Ведун не пошевелился.
— Вам бы лучше самому убраться поскорее, господин Острит. Темнеет…
Острит отскочил, молниеносно выхватил меч.
— Ты сам этого хотел, чародей. Я тебя прикончу! И не помогут тебе твои штучки! У меня с собой жабий камень!
Геральт усмехнулся. Слухи о могуществе жабьего камня, насквозь лживые, разошлись тем не менее широко. Но ведун не собирался тратить время на заклятья, а тем более скрещивать серебряный клинок с мечом Острита. Он нырнул под меч противника и ударил вельможу в висок серебряными бляшками кожаного манжета.
Острит быстро опамятовался, вгляделся в темноту. Сообразил, что связан. Стоявшего рядом Геральта он, понятно, не разглядел во мраке. Но угадал его присутствие и протяжно завыл.
— Молчи, — сказал ведун. — А то она заявится раньше времени.
— Убийца проклятый! Где я? Развяжи сейчас же, тварь! Я тебя вздерну, сукин ты сын!
— Заткнись.
Острит тяжело дышал.
— Оставишь меня ей на съеденье? Связанного? — спросил он тише, почти шепотом.
— Нет, — сказал ведун. — Я тебя отпущу. Но попозже.
— Скотина, — сказал Острит. — Чтобы я был вместо приманки?
— Вот именно.
Острит перестал биться.
— Ведун…
— Да?
— Это правда, я хотел свалить Фолтеста. И не я один. Не я один хотел его смерти. Но я жизнь бы отдал, чтобы он подыхал в муках подольше, гнил заживо. И знаешь почему?
Геральт молчал.
— Я любил Адду. Сестру короля. Любовницу короля. Шлюху короля. Я ее любил… Ведун, ты тут?
— Тут.
— Знаю, о чем ты думаешь. Но поверь, ничего такого не было. Никаких чар я не насылал. Я не умею. Только раз, в ярости, сказал… Один-единственный раз. Ведун, слышишь?
— Да.
— Это королева-мать, не иначе, мать Фолтеста. Это наверняка она. Она видеть не могла, как Фолтест с Аддой… Это не я! Ведун! У меня разум помутился, и я пожелал вслух, чтобы… Ведун! Это из-за меня? А?
— Это уже не имеет значения.
— Ведун, полночь скоро?
— Скоро.
— Выпусти меня. Дай спастись.
— Нет.
Острит не услышал скрежета сдвигаемой глубоко в подземелье крышки саркофага. Ведун услышал. Он наклонился и рассек кинжалом спутывавшие вельможу веревки. Острит, не тратя времени, вскочил и, нелепо скрючившись, опрометью кинулся прочь. За это время глаза его привыкли к темноте, и он видел дверь.
С грохотом отскочила плита, закрывающая спуск в гробницу. Геральт, укрывшись за балюстрадой, увидел невысокую фигуру упырицы — быстро, проворно, совершенно беззвучно она неслась вслед грохотавшему сапогами беглецу.
Ужасный вопль раздался во мраке, потряс старые стены. И оборвался. Ведун не смог определить расстояния — как раз в этом его изощреннейший слух стал помехой, — но знал, что упырица настигла Острита быстро. Очень быстро.
Ведун вышел на середину зала. Заступил вход в гробницу. Отбросил плащ. Поправил меч. Натянул кожаные перчатки. У него еще было время. Он знал, что упырица задержится у трупа Острита — чтобы дольше лежать в летаргии, ей нужно сердце жертвы.
Ведун ждал. До рассвета еще три часа. Петушиное пение, раздайся оно сейчас, лишь спутало бы его расчеты. Правда, ни одного петуха в окрестностях дворца не осталось.
И тут он услышал. Она возвращалась. Потом он ее увидел.
В точности такая, как ему описывали. Непропорционально большая голова на короткой шее, окутанная облаком растрепавшихся рыжих волос. Глаза светятся во мраке, как два карбункула. Упырица замерла, уставившись на Геральта. Внезапно разинула пасть — словно хотела похвалиться рядами белейших острых зубов. Щелкнула клыками — будто захлопнулась крышка железного сундука. И прыгнула, целя в ведуна окровавленными когтями.
Геральт отпрыгнул в сторону, молниеносно сделал пируэт; едва задев его, упырица тоже закружилась, полосуя воздух когтями. Равновесия она не потеряла и тут же кинулась вновь, из невероятной позиции, клыки щелкали у шеи Геральта. Рив отпрыгнул, чтобы обмануть ее, трижды крутнулся волчком, каждый раз в другую сторону. Сильно, без размаха ударил ее в висок кольцами — серебряными кольцами, нашитыми с тыльной стороны на пальцы кожаной перчатки.
Упырица дико взвыла, эхо загрохотало по дворцу; потом прижалась к полу, замерла, завыла — глухо, яростно, зловеще.
Ведун злорадно усмехнулся. Первая проба, как он и ожидал, закончилась удачно. Серебро действовало на упырицу убийственно — как на большинство чудовищ, вызванных к жизни злыми чарами. Бестия мало чем отличалась от себе подобных — а потому ведун в силах был снять с нее заклятье, и серебряный меч, последний козырь, в силах был при нужде спасти ему жизнь.
Упырица не спешила нападать. Приближалась медленно, щеря блестевшие слюной клыки. Геральт двинулся по дуге, то убыстряя, то замедляя шаг и движения, чтобы сбить ее с толку, чтобы она не смогла нацелиться и прыгнуть. Он расправлял длинную, тонкую, прочную цепь с утолщением на конце. Цепь была из чистого серебра.
Когда упырица прыгнула наконец, цепь свистнула в воздухе, извилась, как змея, в мгновение ока опутала плечи, шею и голову чудовища. Упырица повалилась на пол, душераздирающе вереща. Каталась по полу и ужасно рычала — то ли от ярости, то ли от жгучей боли, причиняемой ненавистным серебром. Геральт был доволен — теперь он при желании мог и прикончить бестию без хлопот. Но меча он не вынул. Пока что упырица не казалась ему неизлечимой. Он держался на безопасном расстоянии и, не спуская глаз с бившегося на полу существа, глубоко дышал, концентрируя волю.
Цепь лопнула вдруг, серебряные звенья дождем брызнули во все стороны, зазвенели по каменным плитам пола. Ослепленная ненавистью упырица с воем ринулась на ведуна. Геральт спокойно ждал, взметнул правую руку и вычертил знак Аард.
Упырица отлетела назад, словно ее ударили молотом, но на ногах удержалась, оскалилась, нацелила когти. Ее волосы встопорщились, зашевелились, словно под ветром. С трудом, мелкими шажками, но она продвигалась вперед, к ведуну.
Геральт впервые почувствовал беспокойство. Он и не рассчитывал, что Аард, один из простейших знаков, полностью парализует чудовище, но и не ожидал все же, что бестия так легко справится со Знаком. Удерживать Знак долго ведун не мог: это истощило бы его силы — а упырица уже в десяти шагах! Он одним движением ладони убрал Знак, прыгнул вбок. Как он и рассчитывал, не ожидавшая того упырица по инерции метнулась вперед, потеряла равновесие, кувыркнулась по полу и скатилась вниз по лестнице, ведущей в гробницу. Оттуда раздался злобный вой.
Чтобы выиграть время, Геральт метнулся по лестнице на второй этаж, на галерею. Он не достиг еще середины, а упырица уже выползала из склепа, похожая на черного огромного паука. Ведун подождал, пока она взбежит следом за ним, потом через перила спрыгнул вниз. Упырица обернулась и вдруг одним прыжком преодолела разделявшие их десять метров. Вновь пируэт, но на сей раз увернуться ему не удалось — когти вцепились в кожаный кафтан рива. Но сильный удар в лицо опрокинул ее. Геральт, чуя вскипавшую в нем ярость, откинулся назад и пинком окончательно свалил бестию.
Такого рыка он еще не слышал. Штукатурка посыпалась с потолка.
Упырица вскочила, ее трясло от ненависти и жажды крови. Геральт ждал. Потом вынул меч и пошел на нее, крутя клинком, следя, чтобы замахи меча не совпадали с ритмом его шагов и движений. Упырица медленно приближалась, не сводя взгляда со светлой полосы клинка.
Геральт застыл, подняв меч. Упырица тоже встала. Ведун медленно очертил мечом полукруг, шагнул в сторону бестии. И еще шаг. Он прыгнул, крутя мечом над головой.
Упырица скрючилась, прыгнула в сторону. Геральт одним прыжком оказался рядом, меч сверкнул в его руке. Глаза ведуна разгорались зловещим блеском, сквозь стиснутые зубы вырывался хриплый рык. Упырицу отбросило назад; ненависть, злоба, мощь нападавшего волнами накатывались на нее, проникая в мозг, во все члены. Неизвестные ей доселе ощущения вызывали дикую боль, она завопила тоненько, жалобно, крутнулась на месте и в панике метнулась прочь, в мрачные лабиринты дворцовых коридоров.
Геральт, весь дрожа, стоял посередине огромного зала. Один-одинешенек. Так долго длившийся танец на краю пропасти, этот сумасшедший, ужасный балет наконец позволил риву обрести желаемое — ведун проник в сознание врага, средоточие ее воли. Злой, болезненной воли, придававшей чудовищу силы. Дрожь пробирала, когда Геральт осознавал суть этого зла и вызывал в себе столь же злую мощь, направляя ее против чудовища. Никогда еще он не встречал столь сильной ненависти и кровожадного безумства, даже у василисков, этим как раз печально славившихся.
Тем лучше, подумал он, направляясь ко входу в гробницу, черневшему в полу огромной лужей. Тем лучше, тем сильнее был удар, пришедшийся по ней самой. Тем длиннее ему выпадает передышка, пока бестия не опамятуется, — ведун сомневался, что у него хватит сил на второй такой удар. Действие эликсира слабеет, а до рассвета далеко. Но в гроб упырица вернуться не должна — иначе все труды пропадут даром.
Он спустился по лестнице. Гробница была небольшая, там стояли всего три каменных саркофага. У ближайшего наполовину сдвинута крышка. Геральт достал из-за пазухи флакон, быстро осушил его и забрался в саркофаг. Как ведун и ожидал, он был рассчитан на двоих — мать и дочь.
Крышку он задвинул, лишь заслышав рык упырицы. Лег навзничь возле мумии Адды, на внутренней поверхности крышки начертил мелом знак Ярден. Положил меч на грудь, поставил рядом маленькие часы, наполненные фосфоресцирующим песком. Скрестил руки. Сотрясавшего дворец рычания упырицы он уже не слышал. Ничего больше не слышал — брали свое вороний глаз и чистотел.
Когда Геральт открыл глаза, весь песок в часах пересыпался вниз — это означало, что он проспал дольше, чем рассчитывал. Ведун прислушался — ни звука. Все его чувства вновь стали чувствами обычного человека.
Он сжал меч, пробормотал заклинание и чуть-чуть сдвинул крышку саркофага. Тишина.
Тогда он сдвинул крышку, сел, осторожно высунул голову. В гробнице было темно, однако ведун знал, что снаружи наступил день. Он высек огонь, разжег крохотный каганец, поднял его, и по стенам заколыхались диковинные тени. Никого.
Ведун выбрался из саркофага, продрогший, разбитый, оцепеневший. И увидел ее. Она лежала навзничь у саркофага, обнаженная, без сознания, руки закинуты за голову.
Она вовсе не выглядела красавицей. Щупленькая, с маленькими острыми грудями, вся в грязи. Светло-рыжие волосы закрывали ее до пояса. Ведун поставил каганец рядом, склонился над ней, потрогал. Губы бледные, на щеке огромный кровоподтек — след его удара. Геральт снял перчатку, отложил меч, бесцеремонно задрал ей пальцем верхнюю губу. Самые обычные зубы. Хотел посмотреть ногти, стал нащупывать ее ладонь в копне спутавшихся волос. И тут увидел — глаза у нее открыты. Поздно!!
Она вцепилась ему ногтями в шею, и кровь залила лицо ведуна. Взвыла, целясь другой рукой в глаза. Ведун рухнул на нее, ловя ее запястья, прижимая к полу. У самых его глаз щелкнули зубы — уже нечеловеческие. Геральт ударил ее головой в лицо, прижал крепче. Прежней силы у нее уже не было, и она бессильно извивалась, плюясь кровью — его кровью! Кровь уходила быстро. Времени не было. Ведун выкрикнул заклинание и впился зубами ей в шею под самым ухом. Стискивал зубы, пока нелюдской вой не сменился тонким, отчаянным криком, перешел в рыдания — обычный плач обиженной девочки.
Геральт отпустил ее, она упала без сознания, и ведун поднялся на колени, выхватил из нарукавного кармана кусок полотна и зажал им шею. Нащупал меч, приставил лезвие к ее горлу, осмотрел ее ладони. Ногти были грязные, сломанные, окровавленные… но человеческие. Несомненно.
Ведун с трудом поднялся на ноги. Сверху в гробницу проникал свет — там, наверху, уже наступило влажное серое утро. Ведун двинулся к лестнице, но пошатнулся, тяжело опустился на ступеньку. Полотно промокло насквозь, кровь широким ручьем ползла по рукаву. Он распахнул кафтан, рвал в клочья рубашку, зажимал шею, знал, что времени нет, что обморок близок…
Он успел стянуть лоскут узлом. И потерял сознание.
На том берегу озера, в Стужне, петух растопырил крылья и, ежась от утренней сырой прохлады, прокричал в третий раз.
Он открыл глаза, увидел беленые стены, потолок своей комнатки над кордегардией. Шевельнул головой и застонал от боли. Шея была перевязана умело, на совесть, толстым слоем бинтов.
— Лежи, чародей, — сказал Велерад. — Лежи, не дергайся.
— Мой… меч…
Велерад покрутил головой:
— Ну да. Важнее всего, понятно, — твой серебряный чародейский меч. Он тут, не беспокойся. И меч тут, и твой узел из камина. И три тысячи оренов. Ладно, молчи. Это я — старый дурак, а ты — мудрый ведун. Фолтест нам это два дня талдычит.
— Два…
— Ага. Два дня. Неплохо она тебе шею раскроила. Много крови потерял. На счастье, мы помчались во дворец сразу после третьих петухов. В Стужне этой ночью никто не спал. Где тут! Вы там такой тарарам устроили! Ничего, что я тут болтаю?
— Прин…цесса?
— Принцесса как принцесса. Щупленькая. И придурковатая какая-то. Хнычет все время. И под себя делает. Но Фолтест уверяет, что это у нее пройдет. Неплохо все вышло, а, Геральт?
Ведун смежил веки.
— Ладно, ладно, ухожу, — Велерад встал. — Отдыхай, Геральт… Ты мне вот что только скажи: зачем ты ее хотел загрызть? А? Геральт?
Ведун спал.
Перевод  Александра Бушкова 

Анджей Сапковский
ЗЕРНО ИСТИНЫ

I 

Черные точки, движущиеся на светлом, с полосами облаков фоне неба привлекли внимание ведуна. Их было много. Птицы парили, описывая медленные спокойные круги, затем внезапно снижались и тотчас взлетали вновь, часто взмахивая крыльями.
Ведун довольно долго наблюдал за птицами, оценивал расстояние и предполагаемое время, необходимое для того, чтобы преодолеть его, с поправкой на пересеченность местности, чащу леса, на глубину и направление оврага, существование которого на своем пути он подозревал. Наконец он сбросил плащ и укоротил пояс, охватывающий грудь, еще на две дырки. Эфес и рукоять меча, висящего за спиной, выглянули из-за его правого плеча.
— Сделаем небольшой крюк, Плетка, — сказал ведун. — Сойдем с дороги. Птички, как мне кажется, не кружатся там без причины.
Кобыла, разумеется, не ответила, но сдвинулась с места, послушная голосу, к которому привыкла.
— Кто знает, может, это павший лось, — сказал Геральт. — Но, может, и не лось. Кто знает?
Овраг действительно был там, где он его и ожидал, — в определенный момент ведун сверху взглянул на верхушки деревьев, тесно заполняющих расселину. Однако склоны оврага были пологими, без кустов терна, без гниющих стволов. Он преодолел овраг легко. На другой стороне находился березовый перелесок, за ним — большая поляна, вересковые заросли и бурелом, протягивающий, вверх щупальца спутанных веток и корней.
Птицы, спугнутые появлением всадника, поднялись выше, закаркали дико, резко и хрипло.
Геральт сразу увидел первое мертвое тело — белизна бараньего полушубка и матовая голубизна платья четко выделялись среди пожелтевших островков осоки. Второй труп он не видел, но знал, где тот лежит, — расположение тела выдавали позы трех волков, которые глядели на всадника спокойно, присев на — “задние лапы. Кобыла ведуна фыркнула. Волки, как по команде бесшумно, не спеша потрусили в лес, время от времени поворачивая в сторону пришельца треугольные головы. Геральт соскочил с коня.
У женщины в полушубке и голубом платье не было лица, горла и большей части левого бедра. Ведун миновал ее, не наклоняясь.
Мужчина лежал лицом к земле. Геральт не стал переворачивать тело, видя, что и здесь волки и птицы не теряли времени даром. Впрочем, не было необходимости в более тщательном осмотре тела — плечи и спину шерстяной куртки покрывал черный разветвленный узор засохшей крови. Было ясно, что мужчина погиб от удара в шею, волки же изуродовали тело уже позже.
На широком поясе рядом с коротким мечом в деревянных ножнах мужчина носил кожаную сумку. Ведун сорвал ее, одно за другим вытряс в траву кресало, кусок мыла, воск для опечатывания, горсть серебряных монет, складной, в костяной оправе, нож для бритья, кроличье ухо, три ключа на колечке, амулет с фаллическим символом. Два письма, написанные на полотне, отсырели от дождя и росы, руны расплылись и размазались. Третье письмо, на пергаменте, тоже было испорчено влагой, но его еще можно было разобрать. Это было кредитное письмо, выданное банком гномов в Мэривелле купцу по имени Рулл Аспер или Аспен. Сумма аккредитива была небольшой.
Наклонившись, Геральт поднял правую руку мужчины. Как он и ожидал, медное кольцо, врезавшееся в распухший и посиневший палец, носило знак цеха оружейников — стилизованный шлем с забралом, два скрещенных меча и букву “А”, вырезанную под ними.
Ведун вернулся к трупу женщины. Переворачивая тело, он обо что-то уколол палец. Это была роза, прикрепленная к платью. Цветок завял, но не потерял окраску — лепестки были темно-голубые, почти темно-синие. Геральт впервые в жизни видел такую розу. Он перевернул тело и вздрогнул.
На обнаженной деформированной шее женщины виднелись четкие следы зубов. Не волчьих.
Ведун осторожно отступил к лошади. Не спуская глаз с опушки леса, он взобрался в седло. Дважды объехал поляну, наклоняясь, внимательно изучая землю и оглядываясь вокруг.
— Так, Плетка, — сказал он тихо, придерживая коня. — Дело ясное, хоть и не до конца. Оружейник и женщина приехали верхом со стороны леса. Вне всякого сомнения, они ехали из Мэривелла домой, ибо никто долго не возит с собой нереализованный аккредитив. Почему они ехали здесь, а не по дороге, неизвестно. Но ехали через вересковые заросли, рядышком. А потом, не знаю почему, спешились или упали с коней. Оружейник умер сразу. Женщина бежала, потом упала и тоже умерла, а “что-то”, не оставившее следов, тащило ее по земле, держа зубами за шею. Это произошло два или три дня назад. Лошади убежали; не будем их искать.
Кобыла, понятно, не ответила, фыркала неспокойно, реагируя на знакомые интонации голоса.
— То “что-то”, убившее обоих, — продолжал Геральт, глядя на опушку леса, — не было ни вурдалаком, ни лешим. Ни один, ни другой не оставили бы столько для трупоедов. Если бы здесь были болота, я сказал бы, что это кикимора или виппер. Но здесь нет болот.
Наклонясь, ведун чуть приподнял прикрывавшую круп лошади попону, отцепив притороченный к вьюкам второй меч, с блестящей гардой и черной рифленой рукоятью.
— Да, Плетка. Сделаем крюк. Надо проверить, почему оружейник и женщина ехали через бор, а не по дороге. Если мы будем равнодушно проезжать мимо таких происшествий, то не заработаем даже тебе на овес, правда, Плетка?
Кобыла послушно двинулась вперед, через бурелом, осторожно переступая через ямы.
— Хоть это и не вурдалак, но не будем рисковать, — продолжал ведун, вынимая из сумки у седла засушенный букетик аконита и повесив его у мундштука. Кобыла фыркнула. Геральт немного расшнуровал под шеей кафтан, вытащил медальон с выщербленной волчьей пастью. Медальон, подвешенный на серебряной цепочке, ритмично покачивался в такт лошадиной поступи, как ртуть поблескивала в солнечных лучах.

II 

Красную черепицу конусообразной крыши башни он заметил впервые с вершины холма, на которую взобрался, срезая поворот плохо заметной тропинки. Склоны, поросшие орешником, загроможденные сухими ветвями, устланные толстым ковром желтых листьев, не были слишком безопасны для спуска. Ведун отступил, осторожно съехал по скату и вернулся на тропинку. Он ехал медленно, время от времени придерживал коня и, свесившись с седла, высматривал следы.
Кобыла дернула головой, дико заржала, затопала, затанцевала на тропке, вздымая облако сухих листьев. Геральт, обхватив шею лошади левой рукой, сложив пальцы правой в Знаке Аксии, водил кистью над головой животного, шепча заклятие.
— Значит, так плохо? — бормотал он, оглядываясь вокруг, по-прежнему держа пальцы сплетенными в Знаке. — Даже так? Спокойно, Плетка, спокойно.
Чары быстро подействовали, но кобыла, подтолкнутая пяткой, двинулась вперед с промедлением, тупо, неестественно, теряя упругий ритм хода. Ведун ловко соскочил наземь. И дальше пошел пешком, ведя лошадь за уздечку. Он увидел стену.
Между стеной и лесом не было промежутка, заметного разрыва. Листья молодых деревьев и кустов можжевельника смешивались с листьями плюща и дикого винограда, цепляющимися за каменную ограду. Геральт поднял голову. В то же мгновение он почувствовал, как к шее, раздражая, вздымая волосы, присасывается и движется, ползя, невидимое мягкое созданьице. Он знал, что это значит.
Кто-то смотрел.
Он обернулся медленно и плавно. Плетка фыркнула, мышцы на ее шее задергались, задвигались под кожей.
На склоне холма, с которого он только что спустился, неподвижно стояла девушка, одной рукой опираясь о ствол ольхи. Ее белое, ниспадающее до земли платье резко контрастировало с блестящей чернотой длинных взъерошенных волос, стекавших на плечи. Геральту показалось, что она улыбается, но он не был уверен в этом — слишком далеко она находилась.
— Привет, — сказал он, подняв руку в дружеском жесте. И сделал шаг в сторону девушки. Та, легко поворачивая голову, следила за его движениями. Лицо ее было бледным, глаза черными и огромными. Улыбка — если это была улыбка — исчезла с лица, словно кто-то стер ее резинкой. Геральт сделал еще один шаг. Зашелестела листва. Девушка сбежала по склону, как косуля, промелькнула среди кустов орешника и превратилась просто в белую полосу, исчезая в глубине леса. Длинное платье,’казалось, совершенно не ограничивало свободы ее движений.
Кобыла ведуна плаксиво заржала, резко подняв голову. Геральт, все еще глядя в направлении леса, машинально успокоил ее Знаком. Ведя лошадь за уздечку, он пошел дальше, медленно, вдоль стены, по пояс утопая в лопухах.
Ворота, солидные, обитые железом, навешанные на ржавые скобы, были снабжены большой бронзовой колотушкой. Поколебавшись немного, Геральт протянул руку, коснулся позеленевшего кольца и сразу отскочил, так как ворота в ту же секунду открылись, скрипя, скрежеща и раздвигая в стороны кучки травы, камешки и веточки. За воротами никого не было — ведун видел только пустой двор, запущенный и заросший крапивой.
Он вошел, ведя лошадь за собой. Ошеломленная Знаком кобыла не сопротивлялась, однако неуверенно ставила негнущиеся ноги.
Двор с трех сторон был окружен стеной и остатками деревянных лесов, четвертая представляла собой фасад небольшого особняка, испещренного оспинами отвалившейся штукатурки, грязными потеками, гирляндами плюща. Ставни, с которых облезла краска, были закрыты. Двери тоже.
Геральт накинул вожжи Плетки на столбик у ворот и медленно пошел к особняку по дорожке, покрытой гравием, пролегающей рядом с низким бассейном небольшого фонтана, полным листьев и мусора. Посреди бассейна на причудливом цоколе пружинился и загибался вверх выщербленный хвост дельфина, высеченного из белого камня.
Рядом с фонтаном на чем-то, что некогда было клумбой, рос куст розы. Ничем, кроме окраски цветов, этот куст не отличался от других розовых кустов, какие приходилось видеть Геральту, Цветы являлись исключением — они были цвета индиго, с легким оттенком пурпура на кончиках некоторых лепестков. Ведун потрогал один, приблизил лицо и понюхал. У цветов был типичный для роз запах, но несколько более интенсивный.
Дверь особняка — а одновременно и все ставни — с треском открылась. Геральт поднял голову. По дорожке, хрустя гравием, прямо на него неслось чудовище.
Правая рука ведуна молниеносно взлетела вверх, над правым плечом, в тот же миг левая сильно дернула пояс на груди, благодаря чему рукоять меча сама прыгнула в руку. Клинок, со свистом вылетев из ножен, описал короткий сверкающий полукруг и замер, направленный острием в сторону атакующего зверя. Чудище при виде меча затормозило и остановилось. Гравий брызнул во все стороны. Ведун даже не дрогнул.
Существо было человекообразным, одето в поношенную, но хорошего качества одежду, не лишенную изысканных, хотя и совершенно нефункциональных украшений. Человекообразность, однако, доходила не выше воротника кафтана — ибо, над ним возвышалась огромная косматая, как у медведя, голова с огромными ушами, парой диких глазищ и ужасной пастью, в которой метался красный язык.
— Прочь отсюда, смертный! — рявкнуло чудище, размахивая лапами, но не двигаясь с места. — Не то я тебя сожру! Разорву на куски!
Ведун не сдвинулся с места и не опустил меч.
— Ты что, глухой? — заорало существо, после чего исторгло из себя нечто среднее между визгом вепря и ревом оленя-самца. Ставни на окнах застучали и загрохотали, стряхивая щебенку и штукатурку с подоконников. Ни ведун, ни зверь не шевельнулись.
— Мотай, пока цел! — зарычало создание, но уже как будто менее уверенно. — А не то…
— Не то — что? — прервал Геральт.
Чудище гневно запыхтело, перекосило уродливую голову.
— Смотрите-ка, какой храбрый, — спокойно сказало оно, оскалив клыки, глядя на Геральта налитыми кровью глазами. — Будь любезен, опусти меч. Может, до тебя не дошло, что ты находишься во дворе моего собственного дома? А, может, там, откуда ты родом, есть такой обычай — угрожать хозяину мечом в его собственном дворе?
— Есть, — сказал Геральт. — Но только относительно хозяев, приветствующих гостей медвежьим ревом и обещанием разорвать на куски.
— Ах, зараза! — заволновалось чудище. — Он еще будет меня здесь оскорблять, приблуда. Гость нашелся! Лезет во двор, портит чужие цветы, хозяйничает и думает, что я сейчас вынесу ему хлеб и соль. Тьфу!
Существо сплюнуло, вздохнуло и закрыло пасть. При этом нижние клыки остались снаружи, придавая ему вид дикого кабана.
— Ну и что? — немного погодя сказал ведун, опуская меч. — Так и будем стоять?
— А что ты предлагаешь? Лечь? — фыркнуло чудище. — Говорю тебе, спрячь это железо.
Ведун ловко сунул оружие в ножны на спине, погладил верхушку его рукояти, торчащую над плечом.
— Я предпочел бы, — сказал он, — чтобы ты не делал резких движений. Этот мечь можно вытащить в любой момент и гораздо быстрее, чем ты думаешь.
— Видел, — прохрипело чудище. — Если бы не это, ты давно уже был бы за воротами со следами моих каблуков на ягодицах. Откуда ты тут взялся?
— Заблудился, — соврал ведун.
— Заблудился, — повторило чудище, скорчив грозную гримасу. — Ну так выблудись. За ворота, значит. Наставь левое ухо на солнышко и так и держи — и сразу вернешься на дорогу. Ну, чего ждешь?
— Вода здесь есть? — спокойно спросил Геральт. — Лошадь хочет пить. И я тоже, если тебя это не затруднит.
Чудище переступило с ноги на ногу и почесало ухо.
— Послушай-ка, ты, — сказало оно. — Ты и вправду меня не боишься?
— А должен?
Чудище огляделось, кашлянуло и размашисто подтянуло широкие штаны.
— А, зараза, какое мне дело. Гость в дом! Не каждый день встречается кто-нибудь, кто при виде меня не убегает или не падает в обморок. Ну, ладно. Ты утомленный, но вежливый путник, приглашаю тебя к себе. Но если ты разбойник или вор, предупреждаю — этот дом исполняет мои приказания. В этих стенах распоряжаюсь я.
Оно подняло косматую лапу. Все ставни снова застучали по стенам, а в каменной глотке дельфина что-то заурчало.
— Приглашаю, — повторило оно.
Геральт не двинулся, изучающе глядя на него.
— Ты живешь один?
— А какое твое дело, с кем я живу? — гневно сказало существо, раскрыв пасть, затем громко загоготало. — Ага, понимаю. Ты, очевидно, спрашиваешь, нет ли у меня сорока слуг, равных мне по красоте. Нет. Ну так как, зараза, воспользуешься приглашением, данным от чистого сердца? Если нет, то ворота вон, за твоим задом!
Геральт официально поклонился.
— Приглашение принимаю, — формально сказал он. — Закон гостеприимства не нарушу.
— Мой дом — твой дом, — ответило создание, также формально, хотя и небрежно. — Прошу, гость. А лошадь давай сюда, к колодцу.
Внутри особняк также требовал ремонта, но тут было в меру чисто и опрятно. Мебель, вероятно, была изготовлена хорошими мастеровыми, даже если это и произошло очень давно. В воздухе ощущался резкий запах пыли. Было темно.
— Свет! — коротко рыкнуло чудище, и лучина, воткнутая в железный зажим, тотчас полыхнула пламенем и копотью.
— Неплохо, — сказал ведун. Чудище загоготало.
— Только и всего? Воистину, я вижу, тебя не удивишь чем-нибудь. Я говорил тебе, этот дом исполняет мои приказания. Сюда, пожалуйста. Осторожнее, лестница крутая. Свет!
На лестнице чудище обернулось.
— А что это болтается у тебя на шее, гость? Что это такое?
— Взгляни.
Существо взяло медальон в лапу, подняло к глазам, слегка натянув цепочку на шее Геральта.
— Нехорошее выражение у этого зверя. Что это такое?
— Цеховой знак.
— Ага. Очевидно, ты занимаешься изготовлением светильников. Сюда, пожалуйста. Свет!
Середину большого помещения, совершенно лишенного окон, занимал огромный дубовый стол, совсем пустой, если не считать большого подсвечника из позеленевшей бронзы, покрытого фестонами застывшего воска. По очередному приказу чудища свечи зажглись и замерцали, несколько прояснив окружающее.
Одна из стен помещения была увешана оружием — здесь висели композиции из круглых щитов, скрещенных алебард, рогатин и гизард, тяжелых мечей и секир. Половину смежной стены занимал очаг огромного камина, над которым виднелись ряды шелушащихся и облезлых портретов. Стена напротив входа была заполнена охотничьими трофеями рога: широкие — лося и ветвистые — оленей — отбрасывали длинные тени на оскаленные морды кабанов, медведей и рыси, на взъерошенные и потрепанные крылья чучел орлов и ястребов. Центральное, почетное, место занимала опаленная, подпорченная голова горного дракона. Геральт подошел ближе.
— Его убил мой дедуля, — сказало чудище, бросив в пасть очага огромное бревно. — Это, пожалуй, был последний в округе, позволивший убить себя. Садись, гость. Ты голоден, как я полагаю?
— Не отрицаю, хозяин.
Чудище село за стол, опустило голову, сплело на Животе косматые лапы и с минуту что-то бормотало, крутя мельницу огромными большими пальцами, затем негромко взревело, грохнув лапой по столу. Блюдечки и тарелки звякнули оловянно и серебристо, бокалы хрустально зазвенели, запахло жарким, чесноком, душицей и мускатными орехами. Геральт не высказал удивления.
— Так, — потерло лапы чудище. — Это лучше прислуги, а? Угощайся, гость. Вот пулярка, вот ветчина из кабана, вот паштет из… не знаю, из чего. Я перепутал заклинания. Ешь, ешь. Это добротная, настоящая еда, не бойся.
— Я не боюсь, — Геральт разорвал пулярку надвое.
— Я забыл, — фыркнуло чудище, — что ты не из боязливых. Зовут тебя, к примеру, как?
— Геральт. А тебя, хозяин?
— Нивеллен. Но в округе меня называют Выродок или Клыкач. И пугают мною детей. — Чудище влило себе в глотку содержимое большого бокала, затем погрузило пальцы в паштет и вырвало из миски почти половину одним махом.
— Пугают детей, — повторил Геральт с набитым ртом. — Вероятно, без оснований?
— Совершеннейше. Твое здоровье, Геральт.
— И твое, Нивеллен.
— Как тебе это вино? Ты заметил, что оно из винограда, а не из яблок? Но если тебе не нравится, я наколдую другое.
— Спасибо, это неплохое. Магические способности у тебя от рождения?
— Нет. Они у меня с тех пор, как выросло это. Морда, значит. Сам не знаю, откуда это взялось, но дом исполняет то, что я пожелаю. Ничего особенного, умею наколдовать жратву, питье, одежду, чистое белье, горячую воду, мыло. Любая баба сможет это и без колдовства. Открываю и закрываю окна и двери. Зажигаю огонь. Ничего особенного.
— Все же что-то… А эта… как ты говоришь, морда, у тебя давно?
— Двенадцать лет.
— Как это случилось?
— А тебе какое дело? Налей себе еще.
— Охотно. Это не мое дело, я спрашиваю из любопытства.
— Причина понятна и приемлема, — громко засмеялось чудище. — Но я ее не приму. Тебя это не касается, и все. Но чтобы хоть частично удовлетворить твое любопытство, покажу тебе, как я выглядел перед этим. Взгляни-ка туда, на портреты. Первый, считая от камелька, это мой папуля. Второй — одна зараза знает кто. А третий — это я. Видишь?
Из-под пыли и паутины с портрета взирал водянистыми глазами бесцветный толстяк с одутловатым, печальным и прыщавым лицом. Геральт, которому была известна склонность угождать клиентам, распространенная среди портретистов, грустно покачал головой.
— Видишь? — повторил Нивеллен, скаля клыки.
— Вижу.
— Кто ты такой?
— Не понимаю.
— Не понимаешь? — Чудище подняло голову, глаза его заблестели, как у кота. — Мой портрет, гость, висит вне досягаемости света. Я его вижу, но я — не человек. По крайней мере, не в данный момент. Человек, чтобы рассмотреть портрет, встал бы, подошел ближе, вероятно, должен был бы взять подсвечник. Ты этого не сделал. Вывод простой. Но я спрашиваю без обиняков — ты человек?
Геральт не отвел глаза.
— Если ты так ставишь вопрос, — ответил он, немного помолчав, — то не совсем.
— Ага. Пожалуй, не будет нетактично, если я спрошу, кем ты в таком случае являешься?
— Ведуном.
— Ага, — повторил Нивеллен немного погодя. — Если я хорошо помню, ведуны любопытным способом зарабатывают на жизнь. Они убивают за плату разных чудовищ.
— Ты хорошо помнишь.
Снова наступила тишина. Огоньки свеч пульсировали, взлетали вверх тонкими усиками пламени, сверкали в резном хрустале бокалов, в каскадах воска, стекающего по подсвечнику. Нивеллен сидел неподвижно, слегка пошевеливая огромными ушами.
— Допустим, — сказал он наконец, — что ты успеешь вытащить меч раньше, чем я на тебя брошусь. Допустим, что даже успеешь меня рубануть. С моим телом это меня не удержит — я свалю тебя с ног одной инерцией. А уж потом все решат зубы. Как думаешь, ведун, у кого из нас больше шансов, если дело дойдет до перегрызания глоток?
Геральт, придерживая большим пальцем оловянный колпачок графина, налил себе вина, отпил глоток и откинулся на спинку кресла. Он смотрел на чудище улыбаясь, и улыбка эта была исключительно скверной.
— Та-ак, — протяжно сказал Нивеллен, ковыряя когтями в уголке пасти. — Надо признать, ты умеешь ответить на вопрос, не употребляя много слов. Интересно, как ты управишься со следующим, который я тебе задам. Кто тебе за меня заплатил?
— Никто. Я здесь случайно.
— А ты не врешь?
— Не в моем обычае врать.
— А что в твоем обычае? Мне рассказывали о ведунах. Я запомнил, что ведуны похищают маленьких детей, которых кормят потом волшебными травами. Те, кто после этого выживут, сами становятся ведунами, колдунами с нечеловеческими способностями. Их учат убивать, искореняют все человеческие чувства и порывы. Из них делают чудовищ, которые должны убивать других чудовищ. Я слышал, как говорили, что сейчас самое время для того, чтобы кто-нибудь начал охотиться на ведунов. Потому что чудищ становится все меньше, а ведунов все больше. Съешь куропатку, пока совсем не остыла.
Нивеллен взял с тарелки куропатку, целиком сунул ее в пасть и хрупал, как сухарик, треща перемалываемыми мелкими костями.
— Почему ты ничего не говоришь? — неразборчиво спросил он, глотая. — Что из того, что о вас говорят, правда?
— Почти ничего.
— А что вранье?
— То, что чудищ становится все меньше.
— Факт. Их немало, — оскалил клыки Нивеллен. — Одно из них как раз сидит перед тобой и размышляет, хорошо ли оно сделало, пригласив тебя. Мне сразу не понравился твой цеховой знак, гость.
— Ты никакое не чудовище, Нивеллен, — сухо заметил ведун.
— А, зараза, это что-то новое. Так кто я такой, по-твоему? Кисель из клюквы? Косяк диких гусей, улетающих на юг грустным ноябрьским утром? Нет? Так, может, невинность, утраченная грудастой дочкой мельника у родника? Ну, Геральт, скажи мне, кто я. Не видишь разве, что я так и дрожу от любопытства?
— Ты не чудовище. Иначе ты не мог бы прикасаться к этому серебряному подносу. И уж ни в коем случае не взял бы в руку мой медальон.
— Ха! — гаркнул Нивеллен так, что пламя свечей на мгновение приняло горизонтальное положение. — Сегодня явно день открытия жутких тайн. Сейчас я узнаю, что эти уши выросли у меня потому, что ребенком я не любил овсянки с молоком!
— Нет, Нивеллен, — спокойно произнес Геральт. — Это результат колдовства. Я уверен, что ты знаешь, кто тебя заколдовал.
— А если и знаю, то что?
— Чары можно снять. Во многих случаях.
— Ты, как ведун, конечно, умеешь расколдовывать. Во многих случаях?
— Умею. Хочешь, чтобы я попробовал?
— Нет. Не хочу.
Чудище открыло пасть и вывесило красный язык, длиной в две пяди.
— Ты что, онемел, а?
— Онемел, — признался Геральт.
Чудище захихикало, развалясь в кресле.
— Я знал, что ты онемеешь, — сказало оно. — Налей себе еще и сядь поудобнее. Я расскажу тебе всю эту историю. Ведун не ведун, но по лицу видно, что ты хороший человек, а мне хочется поболтать. Налей себе.
— Уже нечего.
— А, зараза, — чудище кашлянуло, после чего снова треснуло лапой об стол. Рядом с двумя пустыми кувшинами появилась неизвестно откуда порядочная бутыль в плетеной корзинке. Нивеллен зубами сорвал восковую печать.
— Как ты, очевидно, заметил, — начал он, наливая напиток, — окрестности довольно безлюдны. До ближайших поселений порядочное расстояние. Ибо, видишь ли, мой папуля, да и мой дедуля в свое время не давали лишнего повода для любви ни соседям, ни купцам, проезжающим по тракту. Любой, кто сюда добирался, в лучшем случае терял свое имущество, если папуля замечал его с башни. А несколько ближайших поселков сгорели, ибо папуля посчитал, что дань выплачивается ими нерадиво. Мало кто любил моего папулю. Кроме меня, конечно. Я страшно плакал, когда однажды на телеге привезли то, что осталось от моего папули после удара двуручным мечом. Дедуля к тому времени не занимался активным разбоем, ибо с того дня, когда получил по черепу железной “утренней звездой”, ужасно заикался, пускал слюни и редко когда успевал вовремя в уборную. Вышло так, что, как наследник, я должен был возглавить отряд.
— Молодой я тогда был, — продолжал Нивеллен, — настоящий молокосос, так что парни из отряда мигом обвели меня вокруг пальца. Я руководил ими, как ты догадываешься, в той же степени, в какой жирный поросенок может руководить волчьей стаей. Вскоре мы стали делать вещи, которые папуля, если бы был жив, никогда не позволил бы. Избавлю тебя от подробностей, перейду сразу к делу. Однажды мы отправились до самого Гелибола, под Мирт, и ограбили храм. В довершение ко всему там была также молодая жрица.
— Что это был за храм, Нивеллен?
— Одна зараза знает, Геральт. Но это, вероятно, был нехороший храм. Помню, на алтаре лежали черепа и кости, горел зеленый огонь. Воняло, как несчастье. Но к делу. Парни схватили жрицу и сорвали с нее одежду, после чего сказали, что я должен возмужать. Ну, я возмужал, сопля дурная. Во время возмужания жрица плюнула мне в рожу и что-то прокричала.
— Что именно?
— Что я чудовище в человеческой шкуре, что я буду чудовищем в звериной, что-то про кровь, про любовь, не помню. Кинжальчик, маленький такой, был у нее, наверно., в волосах. Она покончила с собой, и тогда… Говорю тебе, Геральт, мы удирали оттуда так, что чуть не загнали лошадей. Это был нехороший храм.
— Рассказывай дальше.
— Дальше было так, как сказала жрица. Через пару дней просыпаюсь я утром, а прислуга, как только меня увидит, в крик — и дай бог ноги. Я к зеркалу… Видишь ли, Геральт, я впал в панику, со мной случился какой-то припадок, помню все как сквозь туман. Короче говоря, были трупы. Несколько. Я хватал все, что попадало под руку, вдруг сделавшись очень сильным. А дом помогал, как мог — хлопали двери, в воздухе летала домашняя утварь, полыхало пламя. Кто успел, в панике бежал: тетушка, кузина, парни из отряда Да что говорить, сбежали даже собаки, с воем и поджав хвосты. Убежала и моя кошка Обжорка. От страха удар хватил даже тетушкиного попугая. Скоро я остался один, рыча, воя, безумствуя, разбивая что попало, в первую очередь зеркала.
Нивеллен прервал свой рассказ, вздохнул и шмыгнул носом.
— Когда припадок прошел, — продолжал он немного погодя, — было уже слишком поздно предпринимать что-нибудь. Я был один. Уже некому было объяснять, что изменился только мой внешний вид, что хоть и в страшной ипостаси, я остаюсь лишь глупым подростком, рыдающим в пустом замке над телами слуг. Потом пришел неописуемый страх — они вернутся и убьют прежде, чем я успею растолковать им. Но никто не появлялся.
Чудище на минуту замолчало и вытерло нос рукавом.
— Не хочу возвращаться к тем первым месяцам, Геральт, еще и сегодня меня трясет, когда вспоминаю. Перейду к делу. Долго, очень долго сидел я в замке, как мышь под метлой, не выставляя носа наружу. Если кто-нибудь появлялся, — а это случалось редко, — я не выходил, просто приказывал дому хлопнуть пару раз ставнями или рычал в отверстие водосточной трубы, и этого обычно хватало, чтобы гость оставил после себя большое облако пыли. Так было до того самого дня, в который на рассвете выглядываю я в окно — и что же вижу? Какой-то толстяк срезает розу с тетушкиного куста. А должен тебе сказать, что это было не что-нибудь, а голубые розы из Назаира, саженцы привез еще дедуля. Злость меня охватила, выскочил я во двор. Толстяк, обретя дар речи, который утратил было при виде меня, провизжал, что он хотел только несколько цветков для дочурки, чтобы я его пощадил, даровал жизнь и здоровье. Я уже собирался вытурить его за главные ворота, когда меня озарило, я вспомнил сказки, которые когда-то рассказывала мне Ленка, моя няня, старая тетеха. Зараза, подумал я, красивые девушки якобы превращают лягушек в королевичей или наоборот, так что может… Может, есть в этой болтовне доля правды, какой-то шанс… Я подпрыгнул на две сажени, заревел так, что дикий виноград оборвался со стены и заорал: “Дочь или жизнь!” — ничего лучше не пришло мне в голову. Купец, ибо это был купец, ударился в плач, после чего признался мне, что дочурке восемь лет. Что, ты смеешься?
— Нет.
— Ибо я не знал, смеяться мне или плакать над своей дерьмовой судьбой. Жаль мне стало купца, я смотреть не мог, как он трясется от страха, пригласил его внутрь, угостил, а на прощанье насыпал ему в сумку золота и камешков. Должен тебе сказать, что в подземелье осталось порядком добра еще с папулиных времен, мне не очень ясно было, что с ним делать, поэтому я мог позволить себе сделать жест. Купец сиял, благодарил, даже заслюнявился весь. Должно быть, он где-то похвастался своими приключениями, ибо не минуло и двух месяцев, как сюда прибыл другой купец. У него была припасена порядочная сумка. И дочь. Тоже порядочная.
Нивеллен вытянул под столом ноги и потянулся так, что затрещало кресло.
— Я живо сговорился с купцом, — продолжал он. — Мы договорились, что он оставит мне ее на год. Я вынужден был помочь ему погрузить сумку на мула, сам он не поднял бы ее.
— А девушка?
— Некоторое время при виде меня ее сводили судороги, она была убеждена, что я ее все же съем. Но через месяц мы уже ели за одним столом, болтали и устраивали длительные прогулки. Но хотя она и была славная и на удивление смышленая, у меня заплетался язык, когда я с ней разговаривал. Видишь ли, Геральт, мне всегда не хватало смелости в отношении девушек, я всегда выставлял себя на посмешище, даже в присутствии девок со скотного двора, тех, у которых икры в навозе, которых парни из отряда крутили, как хотели, на все стороны. Даже эти издевались надо мной. А тем более, думал я, с такой мордой. Я не осмелился даже намекнуть ей что-либо о причине, по которой так дорого заплатил за год ее жизни. Год тянулся, как смрад за народным ополчением, пока наконец не появился купец и не забрал ее. А я, разочарованный, заперся в доме и несколько месяцев не реагировал ни на каких гостей с дочерьми, которые здесь появлялись. Но после года, проведенного в компании, я понял, как это тяжело, когда не с кем перемолвиться словом.
Чудище издало звук, который должен был означать вздох, а прозвучал, как икота.
— Следующую, — сказало оно немного погодя, — звали Фанни. Она была маленькая, быстрая и щебетливая. Настоящий королек. Меня она совершенно не боялась. Как-то — была как раз годовщина моего пострижения, — мы оба перепили меда и… хе, хе. Сразу после этого я вскочил с ложа и к зеркалу. Признаюсь, я был разочарован и подавлен. Морда как была, так и осталась, разве что выглядела более глупо. А говорят, что в сказках содержится народная мудрость! Грош цена такой мудрости, Геральт! Ну да Фанни быстро постаралась, чтобы я забыл о своих огорчениях. Это была веселая девушка, говорю тебе. Знаешь, что она придумала? Мы вдвоем пугали незваных гостей. Представь себе — входит такой во двор, осматривается, а тут с ревом вылетаю я, на четвереньках, а Фанни, совершенно голая, сидит на моей спине и трубит в охотничий рог дедули!
Нивеллен затрясся от смеха, блестя белизной клыков.
— Фанни, — продолжал он, — была у меня целый год, потом вернулась в семью с большим приданым. Она готовилась выйти замуж за одного владельца трактира, вдовца.
— Рассказывай дальше, Нивеллен. Это интересно.
— Да? — сказало чудище, с хрустом скребя между ушами. — Ну, ладно. Следующая, Примула, была дочерью обнищавшего рыцаря. Он прибыл сюда на исхудалом коне, в кирасе и был невероятно длинный. Говорю тебе, Геральт, он был отвратителен, как куча навоза, и рассеивал вокруг такой же запах. Примула — я дал бы себе отрубить руку, что это так, — была зачата, должно быть, когда он находился на войне, так как выглядела весьма хорошенькой. И в ней я не возбуждал страха, что в общем-то и не удивительно, ибо в сравнении с ее родителем я мог казаться вполне сносным. Как оказалось, у нее был неплохой темперамент, да и я, поверив в себя, не зевал. Уже через две недели мы с Примулой были в очень близких отношениях, причем она любила дергать меня за уши и выкрикивать: “Загрызи меня, зверь!”, “Разорви меня, хищник!” и тому подобные идиотизмы. В перерывах я бегал к зеркалу, но представь себе, Геральт, посматривал в него с растущим беспокойством. Мной все больше овладевала тоска по той, менее работоспособной, форме. Видишь ли, Геральт, раньше я был рохлей, теперь стал парнем хоть куда. Раньше все время болел, кашлял и из носа у меня текло, а сейчас меня ничто не брало. А зубы? Ты не поверил бы, какие у меня были испорченные зубы! А теперь? Я могу перегрызть ножку кресла. Ты хочешь, чтобы я перегрыз ножку кресла?
— Нет. Не хочу.
— Может, это и к лучшему, — раскрыло пасть чудовище. — Барышень забавляло, как я демонстрировал себя, и в доме осталось страшно мало целых кресел.
Нивеллен зевнул, причем язык его свернулся трубкой.
— Эта болтовня меня утомила, Геральт. Короче — потом были еще две: Илька и Венимира. Все происходило до тошноты одинаково. Поначалу смесь страха и сдержанности, потом нить симпатии, подкрепляемая мелкими, но ценными подарками, потом: “Грызи меня, съешь меня всю”, потом возвращение отца, нежное прощание и все более заметная убыль в сокровищнице. Я решил делать более длительные перерывы в общении. Конечно, в то, что девичий поцелуй возвратит мне прежний вид, я уже давно перестал верить. И примирился с этим. Более того, пришел к выводу, что как есть, так и хорошо и никаких перемен не надо.
— Никаких, Нивеллен?
— А чтоб ты знал. Я ведь тебе говорил — лошадиное здоровье, связанное с этим внешним видом, это раз. Два — мое отличие от всех действует на девчат как возбудитель. Не смейся! Я более чем уверен, что в образе человека мне пришлось бы здорово побегать, чтобы добраться до такой, к примеру, Венимиры, которая была весьма красивой девицей. Мне кажется, что на такого, как на том портрете, она бы даже не взглянула. И в-третьих: безопасность. У папули были враги, несколько из них выжили. Те, кого уложил в землю отряд под моим жалким руководством, имели родственников. В подвалах есть золото. Если бы не страх, который я внушаю, кто-нибудь за ним пришел бы. Хотя бы деревенские с вилами.
— Ты, кажется, уверен, — сказал Геральт, забавляясь пустым бокалом, — что в настоящем своем виде не вызывал ничьего недовольства. Ни одного отца, ни одной дочери. Ни одного родственника, ни одного жениха дочери. А, Нивеллен?
— Оставь, Геральт, — возмутилось чудище. — О чем ты? Отцы были вне себя от радости: я, тебе говорил, что был щедр сверх всякого воображения. А дочки? Ты не видел их, когда они приезжали сюда, в посконных грубых платьицах, с ручками, изъеденными стиркой, сутулящиеся от таскания ведер. У Примулы, еще через две недели ее присутствия у меня, были следы на спине и бедрах от ремня, которым лупил ее рыцарский папочка. А у меня они ходили княжнами, в руки брали исключительно веер, даже не знали, где здесь кухня. Я наряжал их и увешивал безделушками. По первому требованию наколдовывал горячую воду в жестяную ванну, которую папуля похитил еще для мамы в Ассенгарде. Представляешь — жестяная ванна! Мало у кого из окружных правителей — да что я говорю! — мало у кого из мелкопоместных шляхтичей есть жестяная ванна. Для них это был дом из сказки, Геральт. А что касается ложа, то… Зараза, невинность в наши времена встречается реже, чем горный дракон. Ни одной из них я не принуждал, Геральт.
— Но ты подозревал, что кто-то мне за тебя заплатил. Кто мог заплатить?
— Прохвост, возжелавший остатков содержимого моих подвалов, но не имеющий больше дочек, — убежденно сказал Нивеллен. — Жадность человеческая не имеет границ.
— И никто другой?
— И никто другой.
Оба молчали, всматриваясь в нервно мигающие язычки свечного пламени.
— Нивеллен, — сказал вдруг ведун. — Ты сейчас один?
— Ведун, — ответило чудище после некоторого промедления, — я думаю, в принципе, я должен обругать тебя сейчас неприличными словами, взять за шкирку и спустить с лестницы. Знаешь, за что? За то, что ты считаешь меня недоумком. Я с самого начала вижу, как ты прислушиваешься, как зыркаешь на дверь. Ты хорошо знаешь, что я живу не один. Я прав?
— Прав. Извини.
— Зараза с твоими извинениями. Ты видел ее?
— Да. В лесу, у ворот. Не та ли это причина, по которой купцы с дочерьми с некоторых пор уезжают отсюда ни с чем?
— Значит, ты об этом знал? Да, это та причина.
— Если позволишь, я спрошу…
— Нет. Не позволю.
Снова молчание.
— Что ж, твоя воля, — сказал наконец ведун, вставая. — Благодарю за гостеприимство, хозяин. Мне пора в путь.
— И правильно. По некоторым соображениям я не могу предоставить тебе ночлег в замке, а к ночевке в этих лесах не поощряю. С тех пор как окрестности обезлюдели, по ночам здесь нехорошо. Тебе надо вернуться на дорогу перед сумерками.
— Буду иметь в виду, Нивеллен. Ты уверен, что не нуждаешься в моей помощи?
Чудище взглянуло на него искоса.
— А ты уверен, что мог бы мне помочь? Справился бы, чтобы снять это с меня?
— Я говорил не только о такой помощи.
— Ты не ответил на мой вопрос. Хотя… Наверное, ответил. Не смог бы.
Геральт посмотрел ему прямо в глаза.
— Вам тогда не повезло, — сказал он. — Из всех храмов в Гелиболе и в долине Нимнар вы выбрали именно храм Корам Агх Тера, Львиноголового Паука. Чтобы снять проклятие, наложенное жрицей Корам Агх Тера, нужны знания и способности, которыми я не обладаю.
— А кто ими обладает?
— Все же тебя это интересует? Ты же говорив, что хорошо так, как есть.
— Как есть — да. Но не так, как может быть. Я опасаюсь…
— Чего опасаешься?
Чудище остановилось на пороге помещения, обернулось.
— С меня достаточно, ведун, твоих вопросов, которые ты все время задаешь. Видно, тебя нужно соответственно спрашивать. Слушай: с определенных пор мне снятся скверные сны. Возможно, “безобразные” было бы более подходящим словом. Обоснованы ли мои опасения? Коротко, пожалуйста.
— После такого сна, при пробуждении, у тебя была когда-нибудь грязь на ногах? Хвоя в постели?
— Нет.
— А…
— Нет. Короче, пожалуйста.
— Ты не зря опасаешься.
— Можно этому помочь? Короче, пожалуйста.
— Нет.
— Наконец-то. Идем я тебя провожу.
Во дворе, когда Геральт поправлял вьюки, Нивеллен погладил кобылу по морде и похлопал по шее. Плетка, радуясь ласке, опустила голову.
— Любят меня животные, — похвалилось чудище. — И я их тоже люблю. Моя кошка, Обжорка, хоть сначала и убежала, потом вернулась ко мне. Долгое время это было единственное живое существо, сопутствовавшее мне в моей горькой участи.
Он замолчал и искривил пасть. Геральт усмехнулся.
— Она тоже любит кошек?
— Птиц, — оскалил зубы Нивеллен. — Выдал я себя, зараза. Да ладно! Это не очередная купеческая дочь, Геральт, и не очередная попытка поиска доли правды в старых небылицах. Это нечто серьезное. Мы любим друг друга. Если засмеешься, получишь в морду.
Геральт не засмеялся.
— Твоя Верена, — сказал он, — вероятно, русалка. Ты знаешь об этом?
— Подозреваю. Худощавая. Черная. Говорит редко, на языке, которого я не знаю. Не ест человеческой пищи. По целым дням пропадает в лесу, потом возвращается. Это типично?
— Более-менее, — ведун подтянул подпругу. — Думаешь, она не вернулась бы, если бы ты стал человеком?
— Я в этом уверен. Ты же знаешь, как русалки боятся людей. Мало кто видел русалку вблизи. А я и Верена… Эх, зараза. Бывай, Геральт.
— Бывай, Нивеллен.
Ведун толкнул кобылу пяткой в бок и двинулся к воротам. Чудище плелось рядом.
— Геральт!
— Слушаю.
— Я не так глуп, как ты думаешь. Ты приехал сюда по следам кого-то из купцов, которые были тут в последнее время. Что-то случилось с кем-то из них?
— Да.
— Последний был три дня назад, С дочерью, не самой красивой, впрочем. Я велел дому закрыть все двери и ставни и не подал признаков жизни. Они покрутились во дворе и уехали. Девушка сорвала одну розу с куста тетушки и приколола к своему платью. Ищи их где-нибудь в другом месте. Но будь осторожен, это скверная местность. Я же говорил тебе, что ночью лес не самое безопасное место. Можно услышать и увидеть нехорошие вещи.
— Благодарю, Нивеллен. Буду помнить тебя. Кто знает, может найду кого-нибудь, кто…
— Может. А может, и нет. Это моя проблема, Геральт, моя жизнь и моя кара. Я научился переносить это, привык. Если станет хуже, тоже привыкну. А если станет очень плохо, не ищи никого, приезжай сюда и сам сделай дело. По-ведунски. Бывай, Геральт.
Нивеллен повернулся и быстро зашагал в сторону особняка. Он уже больше ни разу не обернулся.

III 

Местность была безлюдной, дикой, зловеще враждебной. Геральт не вернулся на дорогу перед сумерками, не стал удлинять путь — поехал напрямик, через бор. Ночь он провел на голой вершине высокого холма с мечом на коленях, у маленького костра, в который время от времени подбрасывал пучки аконита. В половине ночи он заметил далеко в долине отблески огня, услышал безумное завывание и пение, а также что-то, что могло быть только криком истязаемой женщины. Он направился туда едва рассвело, но отыскал лишь вытоптанную поляну и обугленные кости в еще теплой золе. Что-то, сидящее в кроне огромного дуба, верещало и шипело. Это мог быть леший, но мог быть и обычный лесной кот. Ведун не стал задерживаться для проверки.

IV 

Около полудня, когда он поил Плетку у ручейка, кобыла пронзительно заржала и попятилась, скаля зубы и грызя мундштук. Геральт машинально успокоил ее Знаком и в этот момент заметил правильный круг, образуемый выглядывающими из-под мха шляпками красноватых грибков.
— Ты становишься настоящей истеричкой, Плетка, — сказал он. — Ведь это же обычный чертов круг. К чему эти сцены?
Кобыла фыркнула, повернув к нему голову. Ведун потер лоб, сморщился и задумался. Потом одним прыжком очутился в седле и повернул лошадь, быстро двинувшись обратно, по собственным следам.
— Любят меня животные, — пробормотал он. — Извини меня, лошадка. Выходит так, что у тебя больше ума, чем у меня.

V 

Кобыла прижимала уши, фыркала, рыла подковами землю, не хотела идти. Геральт не стал успокаивать ее Знаком — соскочил с седла и перебросил вожжи через голову лошади. На спине у него уже не было его старого меча в ножнах из шагреневой кожи — его место занимало теперь сверкающее, красивое оружие с крестообразной гардой и тонкой, хорошо сбалансированной рукоятью, оканчивающейся круглым набалдашником из белого металла.
На этот раз ворота не открылись перед ним. Они были открыты, так, как он оставил их, уезжая.
Он услышал пение. Он не понимал слов, не мог даже идентифицировать язык, которому они принадлежали. В этом не было необходимости — ведун знал, чувствовал и понимал саму природу, суть этого пения, тихого, пронизывающего, разливающегося по жилам волной тошнотворного обессиливающего ужаса.
Пение оборвалось внезапно, и тогда он ее увидел.
Она прильнула к спине дельфина в высохшем фонтане, обнимая замшелый камень маленькими руками, такими белыми, что казались прозрачными. Из-под вихря спутанных черных волос блестели, уставившись на него, широко раскрытые глаза цвета антрацита.
Геральт приблизился медленно, мягким эластичным шагом, идя полукругом со стороны ограды, рядом с кустом голубых роз. Существо, приклеившееся к спине дельфина, поворачивало вслед ему маленькое личико с выражением неописуемой грусти, полное очарования, создающего впечатление, что все еще слышна песнь, — хотя маленькие бледные губки были стиснуты и из них не исходило ни малейшего звука.
Ведун остановился на расстоянии десяти шагов. Меч, потихоньку вытащенный из черных эмалированных ножен, засверкал и засиял над его головой.
— Это серебро, — сказал он. — Этот клинок серебряный.
Бледное личико не дрогнуло, антрацитовые глаза не изменили выражения.
— Ты так сильно напоминаешь русалку, — спокойно продолжал ведун, — что могла ввести в заблуждение любого Тем более, что ты редкая птичка, черноволосая. Но лошади никогда не ошибаются. Они распознают таких, как ты, инстинктивно и безошибочно. Кто ты? Думаю, муля или альп. Обычный вампир не выжил бы на солнце.
Уголки бледных губок дрогнули и слегка приподнялись.
— Тебя привлек Нивеллен в своем образе, правда? Сны, о которых он упоминал, вызывала ты. Догадываюсь, что это были за сны, и сочувствую ему.
Создание не шевельнулось.
— Ты любишь птиц, — продолжал ведун. — Но это не мешает тебе перегрызать шеи людям обоего пола, а? Воистину, ты и Нивеллен. Прекрасная вышла бы из вас пара, чудовище и вампирка, властители лесного замка. Ты, вечно жаждущая крови, и он, твой защитник, убийца по зову, слепое орудие. Но сначала он должен был стать настоящим чудовищем, а не человеком в маске чудовища.
Большие черные глаза сузились.
— Что с ним, черноволосая? Ты пела, а значит, пила кровь. Применила последнее средство, то есть тебе не удалось поработить его разум. Я прав?
Черная головка легонечко кивнула, почти незаметно, а уголки губ приподнялись еще выше. Маленькое личико приобрело жуткое выражение.
— Теперь ты, вероятно, считаешь себя хозяйкой этого замка?
Кивок, на этот раз более заметный.
— Ты муля?
Медленное отрицательное движение головой. Шипение, раздавшееся вслед за этим, могли издать только бледные, кошмарно улыбающиеся губы, хотя ведун не заметил, чтобы Они двигались.
— Альп?
Отрицание.
Ведун отступил, крепче сжал рукоять меча.
— Значит, ты…
Уголки губ начали подниматься выше, все выше, губы раскрылись…
— Брукса! — крикнул ведун, бросаясь к фонтану.
Из-под бледных губ блеснули белые остроконечные клыки. Вампирка вскочила, изогнула спину, как пантера, и испустила вопль.
Волна звука ударила по ведуну, как таран, лишая дыхания, сокрушая ребра, пронзая уши и мозг иглами боли Отлетая назад, он еще успел скрестить кисти обеих рук в Знаке Гелиотропа. Колдовство в значительной мере уменьшило силу, с которой он врезался спиной в ограду, но и так у него потемнело в глазах, а остаток воздуха вырвался из легких вместе со стоном.
На спине дельфина, в каменном кругу высохшего фонтана, на месте, где еще минуту назад сидела филигранная девушка в белом платье, распластывал поблескивающее тело огромный черный нетопырь, раскрывая длинную пасть, наполненную белизной иглообразных зубов. Грязноватые крылья развернулись, бесшумно замахали, и чудовище ринулось на ведуна, как снаряд, выпущенный из метательной машины. Геральт, чувствуя на губах железистый привкус крови, выкрикнул заклятье, выбрасывая перед собой руку с пальцами, раскрытыми Знаком Квен. Нетопырь, шипя, резко свернул, хихикая, взметнулся вверх и тотчас снова спикировал вертикально вниз, прямо на шею ведуна. Геральт отскочил в сторону и рубанул мечом, не попав в цель. Нетопырь медленно, грациозно, поджав одно крыло, повернул, облетел его и снова атаковал, раскрыв огромный зубастый рот. Геральт ждал, держа меч в обеих руках и направив его в сторону чудовища. В последний момент он прыгнул, но не в сторону, а вперед, рубанув наотмашь, так что воздух загудел. Он промахнулся. Это было так неожиданно, что он вышел из ритма и на долю секунды запоздал с уклоном. Почувствовал, как когти разрывают ему щеку, а бархатное влажное крыло хлещет по шее. Он сложился, перенес тяжесть тела на правую ногу и, резко размахнувшись, ударил мечом назад, снова не попав по фантастически увертливому чудищу.
Нетопырь взмахнул крыльями, поднялся и полетел в сторону фонтана. В тот миг, когда кривые когти заскрежетали по камню облицовки, уродливый слюнявый рот уже размазывался, изменялся, исчезал, хотя появляющиеся на его месте бледные губки по-прежнему не скрывали убийственных клыков.
Брукса пронзительно завыла, модулируя свой голос в ужасающий напев, вытаращила на ведуна переполненные ненавистью глаза и снова испустила вопль.
Удар волны был таким мощным, что преодолел Знак. Перед глазами Геральта закружились черные и красные круги, в висках и темени застучало. Сквозь боль, сверлившую уши, он стал слышать голоса, причитания и стоны, звуки флейты и гобоя, шум вихря. Кожа на его лице мертвела и зябла. Он упал на одно колено и потряс головой.
Черный нетопырь бесшумно плыл к нему, на лету раскрывая зубастые челюсти. Геральт, хотя и ошеломленный волной крика, среагировал инстинктивно. Он вскочил с земли, молниеносно приспосабливая темп движений к скорости полета чудища, сделал три шага вперед, уклон и полуоборот, а затем нанес быстрый, как мысль, удар двумя руками. Клинок не встретил сопротивления. Почти не встретил. Он услышал вопль, но на сей раз это был вопль боли, вызванной прикосновением серебра.
Брукса, воя, метаморфизировала на спине дельфина. На белом платье, чуть повыше левой груди, виднелось красное пятно под порезом не длиннее мизинца. Ведун скрежетнул зубами — удар, который должен был располовинить бестию, оказался царапиной.
— Кричи, вампирка, — проворчал он, обтирая кровь со щеки. — Выорись, потеряй силы. И тогда я срублю твою красивую головку.
— Ты. Ослабнешь первый. Колдун. Убью.
Губы бруксы не шевельнулись, но ведун слышал слова ясно, они раздавались в его мозгу, взрываясь, глухо звеня, с отзвуком, словно из-под воды.
— Посмотрим, — процедил он, идя, пригнувшись, к фонтану.
— Убью. Убью. Убью.
— Посмотрим.
— Верена!
Нивеллен, с опущенной головой, обеими руками вцепившийся в косяк, вывалился из двери особняка. Шаткой походкой он направился в сторону фонтана, неуверенно махая лапами. Воротник его кафтана был запятнан кровью.
— Верена!
Голова бруксы дернулась в его направлении. Геральт, подняв меч для удара, прыгнул к ней, но реакции вампирки были значительно быстрее. Резкий вопль — и очередная волна сбила  ведуна с ног. Он рухнул навзничь и заскользил на спине по гравию аллейки. Брукса изогнулась, напряглась для прыжка, клыки в ее рту заблестели, как разбойничьи кинжалы. Нивеллен, растопырив лапы, как медведь, попытался схватить ее, но она крикнула прямо ему в пасть, отбросив на несколько саженей назад, на деревянные леса под оградой, которые с громким треском сломались, похоронив его под кучей древесины.
Геральт уже был на ногах, он бежал полукругом, огибая двор, стараясь отвлечь внимание бруксы от Нивеллена. Вампирка, хлопая белым платьем, неслась прямо на него, легко, как мотылек, едва касаясь земли. Она уже не кричала, не пыталась перевоплощаться. Ведун знал, что она утомлена. Но знал также и то, что, даже утомленная, она смертельно опасна. За спиной Геральта Нивеллен ревел, грохоча досками.
Геральт отскочил влево, окружил себя коротким, дезориентирующим вращательным движением меча. Брукса двигалась к нему — черно-белая, растрепанная, страшная. Он недооценил ее — она испустила вопль на бегу. Он не успел сложить Знак, полетел назад, врезался спиной в ограду, боль в позвоночнике запульсировала до самых кончиков пальцев, парализовала руки, подкосила ноги. Он упал на колени. Брукса, мелодично воя, бросилась к нему.
— Верена! — взревел Нивеллен.
Она обернулась. И тогда Нивеллен с размаха вонзил ей между грудей острый конец сломанной трехметровой жерди. Она не вскрикнула. Только вздохнула. Ведун, услышав этот вздох, задрожал.
Они стояли — Нивеллен на широко расставленных ногах, держа жердь обеими руками, заблокировав ее конец под мышкой. Брукса, как белая бабочка на булавке, повисла на другом конце шеста, тоже сжимая его обеими руками.
Вампирка душераздирающе вздохнула и вдруг сильно нажала на кол. Геральт увидел, как на ее спине, на белом платье, расцветает красное пятно, из которого а фонтане крови вылезает, отвратительно и неподобающе, обломанный конец. Нивеллен вскрикнул, сделал шаг назад, потом второй, потом стал быстро пятиться, но не отпускал шест, волоча за собой пробитую бруксу. Еще шаг, и он уперся спиной в стену особняка. Конец жерди, который он держал под мышкой, заскрежетал по стене.
Брукса медленно, как бы ласкающе, продвинула маленькие ладони вдоль шеста, вытянула руки на всю длину, крепко ухватилась за жердь и снова нажала на нее. Уже более метра окровавленной древесины торчало из ее спины. Глаза ее были широко раскрыты, голова откинута назад. Ее вздохи стали чаще, ритмичнее, переходя в хрипенье.
Геральт встал, но, захваченный этой картиной, по-прежнему не мог решиться на какое-либо действие. Он услышал слова, глухо звучащие внутри черепа, как под сводом холодного и мокрого подвала:
— Мой. Или ничей. Люблю тебя. Люблю.
Очередной, ужасный, вибрирующий, давящийся кровью вздох. Брукса дернулась, продвинулась вдоль жерди дальше, протянула руки. Нивеллен отчаянно взревел, не отпуская шеста, силился отодвинуть от себя вампирку как можно дальше. Напрасно. Она продвинулась вперед еще больше и схватила его за голову. Он взвыл еще пронзительнее, замотал косматой головой. Брукса снова продвинулась на жерди и приблизила голову к горлу Нивеллена. Клыки блеснули ослепительной белизной.
Геральт прыгнул. Прыгнул, как безвольная замедленная пружина. Каждое движение, каждый шаг, который надлежало сделать, был его естеством, был отработан, неотвратим, автоматичен и смертельно выверен. Три быстрых шага. Третий, как сотни таких же шагов прежде, заканчивается на левую ногу, крепким решительным упором. Поворот туловища, сильный, размашистый удар. Он увидел ее глаза. Ничто уже не могло измениться. Ничто. Он крикнул, чтобы заглушить слово, которое она повторяла. Ничто не могло. Он рубил.
Он ударил уверенно, как сотни раз перед этим, и тотчас, продолжая ритм движения, сделал четвертый шаг и полуоборот. Клинок, в конце полуоборота уже свободный, двигался за ним, блестя, влача за собой веерок красных капелек. Черные как смоль волосы заколыхались, развеваясь, плыли в воздухе, плыли, плыли, плыли…
Голова упала на гравий.
Чудовищ становится все меньше?
А я? Кто я такой?
Кто кричит? Птицы?
Женщина в полушубке и голубом платье?
Роза из Назаира?
Как тихо!
Как пусто. Какая опустошенность.
Во мне.
Нивеллен, свернувшийся клубком, сотрясаемый спазмами и дрожью, лежал под стеной особняка, в крапиве, обхватив голову руками.
— Вставай, — произнес ведун.
Молодой, красивый, могучего телосложения мужчина с бледной кожей, лежащий под стеной, поднял голову и осмотрелся вокруг. Взгляд у него был безумный. Он протер глаза костяшками пальцев. Посмотрел на свои руки. Ощупал лицо. Тихо охнул, вложил палец в рот и долго водил им по деснам. Снова схватился за лицо и снова охнул, коснувшись четырех кровавых распухших полос на щеке. Он всхлипнул, потом рассмеялся.
— Геральт! Как это! Как это… Геральт!
— Вставай, Нивеллен. Вставай и пошли. Во вьюках у меня есть лекарство, оно необходимо нам обоим.
— У меня уже нет… Нет? Геральт? Как это?
Ведун помог ему встать, стараясь не смотреть на маленькие, такие белые, до прозрачности, руки, стиснутые на жерди, воткнутой между маленькими грудями, облепленными мокрой красной тканью. Нивеллен снова охнул.
— Верена…
— Не смотри. Идем.
Они пошли через двор, мимо куста голубых роз, поддерживая друг друга. Нивеллен беспрестанно ощупывал себе лицо свободной рукой.
— Невероятно, Геральт. Через столько лет? Как это возможно?
— В каждой сказке есть доля правды, — тихо сказал ведун. — Любовь и кровь. У обоих могучая сила. Маги и ученые ломают себе над этим головы много лет, но ни к чему не пришли, кроме того, что…
— Что именно, Геральт?
— Любовь должна быть истинной.
Перевод  Владимира Лося 

Анджей Сапковский
ДОРОГА, ОТКУДА НЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ

I 

Пестрая птица на плече Висенны вскрикнула вдруг, затрепетала крыльями, шумно взлетела и исчезла меж деревьями. Висенна придержала коня, прислушалась, потом осторожно тронулась вперед узкой лесной тропинкой.
Мужчина казался спящим. Он сидел посреди поляны, прислонившись спиной к столбу. Подъехав ближе, Висенна увидела, что глаза у него открыты. И он ранен. Повязка на левом плече пропитана кровью, не успевшей еще засохнуть.
— Здорово, парень, — сказал раненый, выплюнув длинный стебелек травы. — Куда направляешься, можно ли спросить?
Висенна отбросила с головы капюшон.
— Спросить-то можно, — сказала она. — Только оправданно ли любопытство?
— Простите, госпожа, — сказал мужчина. — Одежда на вас мужская, вот я и подумал… А любопытство оправданно, еще как. Очень уж необычная эта дорога. Мне тут попадались интересные приключения…
— Вижу, — кивнула Висенна, глядя на неподвижный, неестественно скрюченный предмет, лежавший в папоротнике шагах в десяти от пня.
Мужчина проследил за ее взглядом. Потом их глаза встретились. Висенна, притворившись, что отбрасывает волосы со лба, коснулась диадемы, спрятанной под ремешком из змеиной кожи.
— Ну да, — сказал раненый спокойно. — Там лежит покойник. У тебя зоркие глаза. Принимаешь меня за разбойника? Прав я?
— Неправ, — сказала Висенна, не отнимая руки от диадемы.
— А… — Он был сбит с толку. — Так. Но…
— Твоя рана кровоточит.
— Большинство ран имеет такую удивительную особенность, — усмехнулся раненый. Зубы у него были красивые.
— Под повязкой, наложенной одной рукой, кровоточить будет долго.
— Может, вы окажете мне честь и поможете?
Висенна соскочила с коня.
— Меня зовут Висенна, — сказала она. — Я не привыкла “оказывать честь”. Кому бы то ни было. И я не терплю, когда ко мне обращаются во множественном числе. Посмотрим твою рану. Ты можешь встать?
— Могу. Встать?
— Не нужно пока.
— Висенна, — повторил мужчина. — Красивое имя. Тебе говорил уже кто-нибудь, Висенна, что у тебя прекрасные волосы? Этот цвет называют медным, верно?
— Рыжим.
— Ага. Когда кончишь, я нарву тебе букет из люпинов, вон они растут там, во рву. А пока расскажу — так, лишь бы убить время, — что произошло. Я шел той же дорогой, что и ты. Вижу, на поляне столб. Вот этот самый, К нему приколочена доска. Больно!
— Большинство ран имеет такую удивительную способность, — Висенна оторвала присохшие клочки полотна, не стараясь быть деликатной.
— Да, я и забыл. О чем я? Так вот: подхожу, смотрю, на доске надпись. Ужасные, такие каракули, знал я одного лучника, он стрелой на снегу рисовал красивее. Читаю… Что это, госпожа моя? Что за камень? Вот это да!
Висенна медленно провела гематитом вдоль раны. Кровь моментально перестала течь. Зажмурившись, она двумя руками что есть силы сдвинула края раны. Отняла ладони — кожа срослась, оставив алый шрам.
Мужчина молчал, внимательно приглядываясь к ней. Наконец осторожно потрогал плечо, выпрямился, потер шрам, покачал головой. Надел рубашку с окровавленным рукавом, кафтан, поднял с земли пояс с мечом, кошелем и манеркой, застегнул пряжку в виде драконьей головы.
— Что называется, повезло, — сказал он, не спуская с Висенны глаз. — Встретил целительницу в самой чащобе, в междуречье Ины и Яруги, где легче встретить волколака или, что еще хуже, пьяного дровосека. Как насчет платы за лечение? С деньгами у меня худо. Может, люпиновый букет устроит?
Висенна игнорировала вопрос. Подошла к самому столбу, задрала голову — доска была прибита на уровне глаз высокого мужчины.
— “Ты, что придешь с запада, — прочитала она вслух. — Налево пойдешь — вернешься. Направо пойдешь — вернешься. Прямо пойдешь — не вернешься”. Вздор!
— Вот и я так подумал, — сказал мужчина, отряхивая одежду. — Знаю я эти места. Если идти прямо, на восток, выйдешь к перевалу Торговцев, на купеческий тракт. И почему это оттуда нельзя вернуться? Что там, красавицы, которые непременно оженят? Водка такая дешевая, что сил нет уйти? Вольный город?
— Ты отвлекаешься, Корин.
Мужчина удивленно взглянул:
— Откуда ты знаешь, что меня зовут Корин?
— Ты сам сказал совсем недавно. Рассказывай дальше.
— Сказал? — Мужчина подозрительно глянул на нее. — Серьезно? Ну, может быть… Так о чем я? Ага. Читаю это я и диву даюсь, что за баран эту надпись нацарапал. Вдруг, слышу, кто-то у меня за спиной ворчит и бурчит. Оглянулся — бабулька, маленькая такая, скрюченная, само собой, с клюкой. Спрашиваю вежливо, что ей нужно. Она бормочет: “Голодна я, славный рыцарь, с рассвета во рту ничего не было”. Ну, достал я кусок хлеба да половину вяленого леща, что купил у рыбаков над Яругой, даю старушонке. Она садится, жует, наворачивает, только кости выплевывает. Я тем временем изучаю этот диковинный дорожный указатель. Вдруг бабуля говорит: “Уважил ты меня, рыцарь, и награда тебя не минует”. Только я хотел у нее спросить, откуда это она раздобудет мне эту самую награду, она говорит: “Подойди, я тебе скажу на ушко, важную тайну открою, как можно добрых людей от несчастья избавить, славу сыскать и богатство”.
Висенна присела рядом с ним. Он ей нравился, высокий и светловолосый, с энергичным подбородком. Он не смердел, как те мужчины, что ей обычно встречались. Висенна отогнала навязчивые воспоминания о том, что слишком долго странствует в одиночестве по лесам и дорогам. Мужчина продолжал:
— Я и подумал: если бабка не врет, если у нее в голове остались мозги, может, и будет какая выгода для нищего вояки. Нагнулся и подставил ухо, как дурак. Если бы не навык, получил бы нож прямо в горло. Отскочил, кровь хлещет из руки, как из дворцового фонтана, а бабка прыгает с ножом, плюется, воет. Тогда я еще не понял, как все серьезно. Сгреб я ее, чтобы отобрать нож, и чувствую: это не старуха. Грудки у нее твердые…
Корин глянул на Висенну: не покраснела ли она. Но Висенна слушала с вежливым любопытством.
— О чем я… Ага. Думал, свалю ее и отберу нож, но где там. Сильная, как рысь. Чувствую, вот-вот высвободит руку с ножом. Что оставалось делать? Отпихнул ее, выхватил меч… Она сама напоролась.
Висенна молчала, приложив руку ко лбу, словно в задумчивости, потирала змеиную кожу.
— Висенна, все так и было. Ну да, это женщина, но чтоб мне провалиться, если это обыкновенная женщина. Едва она упала, тут же преобразилась. Помолодела.
— Видение, — сказала Висенна задумчиво.
— Что?
— Ничего, — Висенна встала и подошла к лежащему в папоротнике трупу.
— Ты только посмотри, — Корин стоял рядом. — Словно статуя с дворцового фонтана. А была скрюченная, вся в морщинах, как столетняя. Чтоб мне на этом месте…
— Корин, — оборвала Висенна, — нервы у тебя крепкие?
— А? При чем тут мои нервы? Ну, если тебя это интересует; я на них не жалуюсь.
Висенна сняла со лба ремешок. Самоцвет в диадеме налился молочным блеском. Она стояла над трупом, вытянув руки, зажмурив глаза. Корин таращился, разинув рот. Она склонила голову, шептала что-то, чего он не понимал.
— Греалхан! — выкрикнула.
Папоротник вдруг зашевелился. Корин отскочил, выхватил меч, изготовился к защите. Труп затрепетал.
— Греалхан! Говори!
— Аааааааа! — раздался из папоротника нарастающий хриплый вой. Труп выгнулся в дугу, парил в воздухе, касаясь земли лишь пятками и затылком. Вой прервался, перешел в заглушенное. бормотанье, прерывистые стоны и крики, громкие, но совершенно нечленораздельные. По спине Корина, словно гусеницы, поползли холодные струйки пота. Собрав всю силу воли, он едва удерживался, чтобы не припуститься в лес.
— Огггг… нннн… ннгаррррр… — бормотал труп, драл землю ногтями, кровавые пузыри булькали на его губах. — Нарр… еее…
— Говори!
Из протянутой ладони Висенны брызнул туманный лучик света, в нем клубилась пыль. Из зарослей папоротника взлетели сухие листья и ветки. Труп поперхнулся, захлюпал и вдруг явственно выговорил:
— …шесть миль от ключа на юг. Поо… посылал. В Круг. Парнишку. Прика… а… зал.
— Кто?! — вскрикнула Висенна. — Кто тебе приказал? Говори!
— Ффффф… ггг… генал. Все письмена, бумаги, амулеты. Перс…стень.
— Говори!
— …ревала, Кащей Ге…нал. Забрать бумаги. Пер… гаменты. Придет с маааааа! Ээээээээ! Ныыыыыы!
Голос сорвался на пронзительный визг. Корин не выдержал, бросил меч, зажмурил глаза и зажал ладонями уши. Так он стоял, пока не ощутил на плече чужую ладонь. Задрожал всем телом.
— Уже все, — сказала Висенна, вытирая пот со лба. — Я ведь спрашивала, как у тебя с нервами.
— Ну и денек! — выдохнул Корин. Поднял меч и вложил его в ножны, стараясь не смотреть в сторону неподвижного трупа. — Висенна?
— Слушаю.
— Пойдем отсюда. И подальше.

II 

Они ехали вдвоем на коне Висенны лесной просекой, заросшей, в рытвинах. Она впереди, в седле, Корин сзади, на крупе, обнимая ее за талию. Висенна давно уже привыкла без стеснения утешаться случайными связями, время от времени жертвуемыми ей судьбой; и сейчас с удовольствием прислонилась к груди мужчины. Оба молчали.
— Висенна, — почти через час решился Корин.
— Слушаю.
— Ты ведь не только целительница. Ты из Круга?
— Да.
— Судя по тому… зрелищу, ты из Мастеров?
— Да.
Корин убрал руки с ее талии и взялся за луку седла. Висенна зажмурилась от гнева. Он, понятно, этого не увидел.
— Висенна?
— Слушаю.
— Ты поняла что-нибудь из того, что она… что это говорило?
— Не так уж много.
Снова молчание. Пестрокрылая птица, пролетая над ними в листве, громко закричала.
— Висенна?
— Корин, сделай одолжение.
— Да?
— Не болтай. Дай мне подумать.
Просека спускалась вниз, в ущелье, где неглубокий ручей лениво струился среди черных пней и валунов; остро пахло мятой и крапивой. Конь оскальзывался на камнях, покрытых илом и глиной. Чтобы не свалиться, Корин снова обхватил талию Висенны. Отогнал навязчивые воспоминания о том, что слишком долго странствует в одиночестве по лесам и дорогам

III 

Деревня состояла из одной улочки, приткнувшейся к горному склону и вытянувшейся вдоль тракта — солома, дерево, грязь, покривившиеся заборы. Едва они подъехали, псы подняли гвалт. Конь Висенны спокойно стоял посреди дороги, не обращая внимания на вившихся вокруг него собак.
Сначала никого не было видно. Потом из-за заборов по ведущим с гумна тропкам к ним осторожно приблизились жители, босые и хмурые. С вилами, кольями, цепами. Кто-то наклонился, поднял камень.
Висенна подняла руку. Корин увидел, что она держит золотой ножик, маленький, серповидный.
— Я — врачевательница, — сказала она ясно и звонко, хоть и негромко.
Крестьяне опустили оружие, переглянулись. Подходили все новые. Те, ко стоял ближе, сняли шапки.
— Как называется деревня?
— Ключ, — раздалось из толпы.
— Кто над вами старший?
— Топин, милостивая госпожа. Вон его дом.
Сквозь толпу протолкалась женщина с младенцем на руках.
— Госпожа… — робко коснулась она колена Висенны. — Дочка у меня… Горячка…
Висенна спрыгнула наземь, потрогала головку ребенка, зажмурилась.
— Завтра будет здорова. Не кутай ее так.
— Спасибо вам, милостивая… Уж так спасибо…
Староста Топин был уже здесь; казалось, он раздумывал, что ему делать с зажатыми в руке вилами. Наконец сбросил ими с крыльца куриный помет.
— Здравствуйте, госпожа, и вы, рыцарь, — сказал он, поставив вилы к стене. — Извините, времена нынче такие смутные… прошу в дом, окажите такую честь.
Они вошли.
Жена Топина (за юбку ее цеплялись две светловолосые девочки) подала яичницу, хлеб и простоквашу. Висенна, в отличие от Корина, ела мало, сидела тихая и угрюмая. Топин не находил себе места и говорил, говорил:
— Смутные времена. Ох, смутные. Беда у нас, благородные господа. Мы овец разводим, на шерсть, и шерсть ту продаем, а купцов теперь не стало, вот и приходится овец резать, это рунных-то овец, да что делать, есть что-то надо. Раньше купцы за яшмой, за зелеными камнями ездили в Амелл, за перевал, где копальни. Там яшму копают. А как проезжали они, то и шерсть у нас брали, платили хорошо, добро разное оставляли. Да не стало теперь купцов. Даже соли нет, убоину теперь за три дня съесть нужно, чтоб не пропала.
— Караваны здесь больше не ходят? Почему? — Висенна, задумавшись, касалась ремешка на лбу.
— Ох, не ходят, — сказал Топин. — Закрыт путь в Амелл, на перевале расселся проклятый Кащей, ни одной живой души не пропускает. Что ж купцам туда идти? На смерть?
Корин не донес ложку до рта:
— Кащей? Что за кащей?
— А я откуда знаю, господин? Говорят, Кащей, людоед. На перевале будто бы засел.
— И караваны не пропускает?
Топин бегал по избе:
— Смотря какие. Свои. Свои, говорят, пропускает.
Висенна нахмурилась:
— Как это — свои?
— Свои, — сказал бледный Топин. — Людям в Амелле еще горше, чем нам. Нас хоть чащоба спасает. А они сидят на своей скале и тем только живут, что им кащеевы меняют на яшму. Обдирают как липку, но что им, в Амелле, делать? Яшму есть не будешь.
— Какие такие “кащеевы”? Люди?
— Люди, и Вороны, и другие. Стража его, стало быть. Они в Амелл возят что отберут у нас и меняют там на яшму да на зеленый камень, а у нас все силой отбирают. Грабят по селам, девок позорят, а кто упрется, убивают, дома жгут. Стражники Кащеевы.
— Сколько их? — спросил Корин.
— Кто бы их там считал, благородный господин. Сильные они, друг за дружку держатся. Не дашь — налетят ночью, избы сожгут. Лучше уж дать им, чего требуют. А то говорят…
Топин еще больше побледнел, задрожал.
— Что говорят, Топин?
— Говорят, Кащей, если его разозлить, слезет с перевала и пойдет сюда, в долину.
Висенна рывком поднялась. Лицо ее изменилось. Корина пробрала дрожь.
— Топин, — сказала чародейка. — Где тут ближайшая кузница? Конь у меня потерял подкову.
— За деревней, у леса. Там кузница, и конюшня там.
— Хорошо. Теперь иди узнай, где есть больные или раненые.
— Висенна, — сказал Корин, едва за старостой закрылась дверь. Друидесса обернулась к нему. — У твоего коня все подковы целы.
Висенна молчала.
— Зеленый камень — это, конечно, жадеит, им славятся копальни в Амелле, — сказал Корин. — А в Амелл можно попасть только через перевал. Дорога, откуда не возвращаются. Что говорила покойница на поляне? Почему хотела меня убить?
Висенна не ответила.
— Молчишь? Ну и не надо. И так все начинает проясняться. Бабулька ждала кого-то, кто остановится перед дурацкой надписью насчет того, что идти на восток нельзя. Это было первое испытание — умеет ли путник читать. Потом другое — ну кто сейчас поможет голодной старушке? Только добрый человек из Круга Друидов. Любой другой, голову даю на отсечение, еще и клюку бы у нее отобрал. Хитрая бабка начинает говорить о несчастных людях, которым нужно помочь. Путник, вместо того, чтобы ублаготворить ее пинком да грубым словом, как сделал бы любой здешний житель, развешивает уши. И бабка понимает — это он и есть, друид, идущий расправиться с теми, кто грабит эти места. А поскольку бабка наверняка сама из тех грабителей, она хватается за нож. Ха! Висенна, я ведь не глуп?
Висенна не ответила. Смотрела в окно. Мутная пленка рыбьего пузыря не препятствовала ее взгляду, и она видела пестрокрылую птицу, сидевшую на ветке вишни.
— Висенна?
— Слушаю, Корин.
— Что это за Кащей?
Висенна резко обернулась к нему:
— Корин, ну что ты лезешь не в свое дело?
— Послушай, — Корина ничуть не смутил ее тон, — я уже влез в твое, как ты говоришь, дело. Так уж вышло, что меня хотели убить вместо тебя.
— Случайно.
— А я — то думал, что чародеи не верят в случайности — только в магическое притяжение, стечение обстоятельств и все такое прочее. Висенна, мы ведь ехали на одном коне. Давай уж, смеха ради, продолжать. Я тебе помогу в твоей миссии, о которой, похоже, догадываюсь. Если ты откажешься, я посчитаю это спесью. Говорят, вы там, в Круге, очень уж высокомерно относитесь к простым смертным.
— Это ложь.
— Душевно благодарю, — Корин блеснул зубами. — Ну, не будем зря тратить время. Поедем в кузницу.

IV 

Микула крепче ухватил железный прут клещами и сунул его в огонь. Приказал:
— Качай, Чоп!
Подручный повис на рукоятке мехов. Его толстощекое лицо блестело от пота. Несмотря на распахнутые двери, в кузнице стояла невыносимая жара. Микула положил прут на наковальню, несколькими сильными ударами молота расплющил конец.
Колесник Радим, сидевший тут же, распахнул кафтан и вытянул рубашку из штанов.
— Хорошо вам говорить, Микула, — продолжал он. — Вам драки не в новинку. Все знают, что вы не только за наковальней стояли. Успели и по головам постучать, не только по железу.
— Вот и радоваться должны, что есть я в деревне, такой, — сказал кузнец. — Я вам еще раз говорю — не буду я им в пояс кланяться. И работать на них не буду. Если вы со мной не пойдете, начну сам: найду таких, у кого в жилах не пиво, а кровь. Засядем в лесу и будем их перехватывать по одному. Ну сколько их всего? Десятка три? Может, и того меньше. А сколько здесь, в долине, молодцов? Качай, Чоп!
— Качаю!
— Сильнее давай!
Молот бил о наковальню ритмично, почти мелодично. Чоп качал что было сил. Радим высморкался в руку, вытер ладонь о штаны.
— Хорошо вам говорить, — повторил он. — А кто из здешних решится с вами идти?
Кузнец опустил молот. Долго молчал.
— Вот я и говорю, — сказал колесник. — Никто не пойдет.
— Ключ — маленькое село. В Порогах и Кочерыжке народу гораздо больше.
— Нет уж. Сами знаете. Без солдат из Майены люди с места не сдвинутся. Сами знаете, как они думают: Воронов да Коротышей нетрудно взять на вилы, но что делать, если на нас пойдет кащей? Убегать в лес? А избы, вещички? Дома и поля на спину не взвалишь. А уж с кащеем нам не совладать.
— А откуда мы знаем? Кто его вообще видел? — крикнул кузнец. — Может, никакого кащея и нет? Только страху на нас нагоняет эта банда? Видел его кто?
— Не глупите, Микула, — понурился Радим. — Сами знаете: с купцами ходили те еще вояки, все по уши в железе. А вернулся кто из них с перевала? Ни один. Нет, Микула, говорю вам, нужно ждать. Правитель округа из Майены пришлет помощь, а это совсем другое дело.
Микула отложил молот и вновь сунул прут в пламя.
— Войско из Майены не придет, — сказал он понуро. — Господа воюют меж собой. Майена с Разваном.
— Зачем?
— А зачем воюют благородные? По-моему, со скуки, жеребцы стоялые! — крикнул кузнец. — Чтоб ему провалиться, правителю! За что только мы ему, гадюке, дань платим?
Он выхватил прут из огня, только искры брызнули, помахал им в воздухе. Подручный отскочил. Микула схватил молот, ударил, еще и еще.
— Как только правитель округа прогнал моего парнишку, я послал парня просить помощи у Круга. У друидов.
— К чародеям? — спросил колесник недоверчиво. — Да ну?
— К ним. Но не вернулся еще парень.
Радим покрутил головой, встал и подвернул штаны.
— Ну, не знаю, Микула, не знаю. Это уже не мое дело. Но все равно получается, что надо ждать. Вот если…
Во дворе заржал конь.
Кузнец замер с занесенным молотом. Колесник побледнел, стуча зубами. Увидев, что дрожат руки, Микула отер их о кожаный фартук. Не помогло. Он проглотил слюну и пошел к двери — там виднелись всадники. Радим и Чоп пошли следом, держась к нему поближе. Выходя, кузнец поставил прут за дверью.
Он увидел шестерых конных, в кольчугах и кожаных шлемах со стальными стрелками, прямыми полосками металла меж огромных красных глаз, занимавших половину лица. Они сидели неподвижно, вольно, Микула, окинув их взглядом, оценил их оружие — короткие копья с широкими остриями.
Мечи со странными эфесами. Секиры. Зазубренные протазаны. Прямо напротив двери стояли двое. Высокий Ворон на сивом коне, покрытом зеленой попоной, с золотым солнечным диском на шлеме. И другой…
— Мамочка… — прошептал Чоп за спиной кузнеца и всхлипнул.
Второй всадник был человеком. На него надет темно-зеленый плащ Ворона, но из-под шлема смотрят светло-голубые, а не красные глаза. Но в этих глазах было столько отчужденности, холодной жестокости, что Микулу охватил нешуточный страх. Стояла тишина. Кузнец слышал, как жужжат мухи, кружащие над кучей навоза за забором.
Человек в шлеме заговорил первым:
— Кто из вас кузнец?
Бессмысленный вопрос — кожаный фартук и стать Микулы позволяли обойтись и без него. Кузнец молчал. Он увидел, как голубоглазый сделал одному из Воронов почти незаметный жест. Ворон тут же перегнулся с седла, наотмашь взмахнул протазаном. Микула сгорбился, пряча голову в плечи. Но удар предназначался не ему. Острие глубоко вошло Чопу в шею. Подручный кузнец сполз по стене на землю.
— Я задал вопрос, — сказал человек в шлеме, не спуская глаз с Микулы. Перчаткой он коснулся висевшего у седла топора. Два Ворона, стоявшие поодаль, спешились, высекли огонь, запалили смоляные факелы и роздали их остальным. Спокойно, не торопясь, не суетясь, они окружили кузницу и подожгли стреху.
Радим не выдержал. Закрыл лицо руками, завопил и побежал вперед, прямо меж двух коней. Едва он поравнялся с высоким Вороном, тот с размаху всадил ему копье в живот. Колесник, взвыв, упал, встрепенулся раза два и замер, раскинув ноги.
— Ну вот, Микула, — сказал голубоглазый. — Ты остался один. Ты что это задумал? Бунтовать народ, искать где-то помощи? Глупец… Есть в ваших деревнях и такие, что доносят. Хочется им к нам подольститься…
Стреха кузницы трещала, повалил желтоватый дым, потом взметнулось пламя, сыпались искры, потянуло жаром.
— Твоего парня мы сцапали, и он нам все выложил, — сказал человек в шлеме. — И того, что придет из Майены, мы уж встретим. Ну что, Микула? Ты сунул свой паршивый нос куда не следовало. За это я тебе обещаю серьезные неприятности. Думаю, лучше всего будет посадить тебя на кол. Найдется тут поблизости подходящий? Или лучше повесить за ноги на воротах и содрать шкуру, как с угря.
— Хватит, — сказал высокий Ворон с солнцем на шлеме и бросил свой факел в распахнутую дверь кузницы. — А то вся деревня сюда сбежится. Кончаем с ним быстренько, забираем коней из конюшни и поехали. Откуда в вас, людях, такая страсть к палачеству, причинению мук? Таких, которые и не нужны вовсе? Давай, кончай с ним.
Голубоглазый и головы не повернул в его сторону. Наехал конем на кузнеца.
— Ну, давай, — сказал он. В его бледных глазах горела радость палача. — Иди внутрь. У нас нет времени разделаться с тобой как подобает. Но я все же хочу потешить душу.
Микула сделал шаг назад. Спиной он ощущал жар пылающей кузницы. Споткнулся о тело Чопа и о железный прут, который тот, падая, свалил.
Прут.
Микула молниеносно наклонился, схватил тяжелую железную полосу и, выпрямляясь, со всей силой, какую будила в нем ненависть, вогнал прут прямо в грудь голубоглазому. Длинное острие незаконченного меча пробило кольчугу.
Кузнец не ждал, пока человек рухнет с коня. Припустил бегом через двор. Сзади кричали, стучали копыта. Достигнув дровяника, Микула схватил прислоненную к стене дубину и ударил что есть силы, не глядя, с полуоборота. Дубина угодила прямо в грудь сивому. Сивый встал на дыбы, сбросив в пыль Ворона с золотым солнцем на шлеме. Микула увернулся, и короткое копье вонзилось в стену дровяника. Ворон, доставая меч, уворачивался от свистящей дубины. Трое других гарцевали, крича и размахивая оружием. Микула широко размахнулся, снова зацепил коня, тот заплясал на задних ногах, но Ворон удержался в седле.
Со стороны леса показался конь — вытянувшись в струнку, преодолел забор и сшибся грудь в грудь с сивым в зеленой попоне. Сивый попятился, опрокинув пытавшегося его оседлать хозяина. Микула, не веря глазам своим, увидел, что вновь прибывший всадник раздвоился: на пригнувшегося к конской шее паренька в капюшоне и сидящего сзади светловолосого мужчину с мечом.
Длинный, узкий меч, блеснув молнией, описал два полукруга. Двух Воронов вынесло из седел, они полетели на землю в облаках пыли. Третий, доскакавший до дровяника, обернулся к странной паре и получил лезвие в горло, повыше стального нагрудника. Светловолосый спрыгнул с коня и побежал через двор, отсекая высокого Ворона от его коня. Ворон выхватил меч.
Пятый Ворон крутился посреди двора, пытаясь успокоить испуганного пылавшей кузницей коня. Справился наконец, завопил, ударил коня шпорами и с занесенной секирой понесся прямо на парнишку в капюшоне. Микула понял свою ошибку, увидев, как тот сбрасывает капюшон. Девушка. Она встряхнула рыжими волосами, рассыпавшимися по плечам, крикнула что-то непонятное, вытянув руку ладонью вверх навстречу налетающему Ворону. С ее пальцев метнулась узкая полоска света, блестевшего как ртуть. Ворон вылетел из седла, описал в воздухе дугу и рухнул в песок. Его одежда дымилась. Конь, роя землю копытами, ржал и тряс головой.
Высокий Ворон с золотым солнцем на шлеме, теснимый светловолосым, медленно отступал к пылающей кузнице. Обе руки вытянул перед собой, меч — в правой. Клинки скрестились. Меч Ворона отлетел в сторону, а сам он повис на пронзившем его лезвии. Светловолосый вырвал меч. Ворон упал на колени, рухнул лицом в землю.
Всадник, выбитый из седла молнией, поднялся на четвереньки и шарил вокруг, ища меч. Микула очнулся, сделал два шага, взметнул дубину и опустил ее на голову Ворона. Все было кончено.
— Все в порядке, — услышал он.
Девушка оказалась вблизи веснушчатой и зеленоглазой. На лбу у нее блестел удивительный самоцвет.
— Все в порядке, — повторила она.
— Благородная госпожа, — охнул кузнец, держа свою дубину, как гвардеец держит алебарду. — Кузницу вот… Сожгли. Мальчишку убили. И Радима зарубили, разбойники. Госпожа…
Светловолосый перевернул ногой труп высокого Ворона, посмотрел ему в лицо, потом отошел, пряча меч.
— Ну что, Висенна, — сказал он, — вот теперь я вмешался как раз вовремя. Вот только тех ли я порубил, кого нужно было?
— Ты и есть кузнец Микула? — спросила Висенна.
— Я. А вы из Круга друидов, благородные господа? Из Майены?
Висенна не ответила. Она смотрела в сторону леса, откуда бежало к ним множество людей.
— Это наши, — сказал кузнец. — Из Ключа.

V 

— Мы троих завалили! — гремел чернобородый из Порогов, потрясая насаженной на жердь косой. — Трех, Микула! Прискакали на поле ловить девок, вот мы их там… Один только и ушел, успел на коня вскочить, сукин сын!
Отряд разместился на равнине, в кругу костров, выбрасывавших в ночное небо снопики искр; люди кричали, гомонили, размахивали оружием. Микула поднял руки, успокаивая их, — хотел послушать другие донесения.
— К нам вчера вечером прискакало четверо, — сказал старый, худой как жердь староста Кочерыжки. — За мной. Кто-то им донес, что я с вами. Залез я на крышу овина, лестницу за собой втянул, вилы взял: ну, говорю, заразы, лезьте ко мне, кто смелый. Взялись они овин поджигать, тут бы мне и конец, да наши не подвели, пошли на них кучей. Те прорываться верхами. Наших парочку положили, но и мы одного с седла сдернули…
— Жив? — спросил Микула. — Я же вам наказывал — непременно живого брать.
— Эх… — только рукой махнул староста. — Не сберег я его. Бабы как налетели, как начали первые…
— Я всегда знал, что в Кочерыжке горячие бабы, — буркнул Микула, почесывая в затылке. — А тот, что доносил?
— Отыскали и доносчика, — кратко сказал староста, не вдаваясь в подробности.
— Хорошо. А теперь слушайте, люди! Где засела эта банда, мы уже знаем. В предгорьях, возле пастушьего становища, есть в скале пещера. Там они засели, там мы их и достанем. Возьмем с собой сена да хворосту, довезем на телегах, выкурим их как барсуков. Дорогу завалим засекой, и никуда они не денутся. Так мы порешили с Корином, вот этим рыцарем. Да и мне, сами знаете, воевать приходилось. Я с вождем Грозимом ходил на Воронов, это уж потом осел в Ключе.
Снова раздались воинственные крики, но тут же замолкли, оборванные одним-единственным словом, произнесенным тихо, неуверенно. Потом оно зазвучало все громче. Наконец настала тягостная тишина.
Висенна встала рядом с Микулой, не доставая ему даже до плеча. Толпа зашумела. Кузнец воздел руки.
— Пришло время сказать правду, — прогремел он. — Когда правитель округа из Майены отказался нам помочь, я обратился к друидам из Круга. Знаю, что многие из вас косо на это смотрят…
Толпа затихла, но кое-где раздавалось сердитое бормотанье.
— Вот это госпожа Висенна из майенского Круга, — сказал Микула. — По первому зову она поспешила к нам на помощь. Те, кто из Ключа, уже ее знают, она лечила там людей, исцеляла своей силой. Да, мужики. Госпожа невелика ростом, но сила ее велика. Выше нашего понимания эта сила, страшит она нас, но для пользы нашей послужит!
Висенна не произнесла ни слова, не сделала ни одного движения в сторону собравшихся. Но скрытая мощь невысокой, веснушчатой чародейки была невероятной. Корин с удивлением ощутил, что его охватывает удивительный энтузиазм, а страх перед тем, что кроется на перевале, страх перед неведомым — исчезает напрочь тем быстрее, чем сильнее сияет самоцвет на лбу Висенны.
— Видите, — сказал Микула, — и на кащея найдется управа. Мы не одни, мы вооружены. Пусть эта банда только попробует вылезти навстречу!
— Прав Микула! — крикнул бородач из Порогов. — Плевать, чары там или не нары! Вперед, мужики! Прикончим кащея!
Толпа завопила, как один человек, пламя костров играло на остриях кос, пик, секир и вил.
Корин пробрался сквозь толчею, подошел к висящему над огнем котелку, достал миску и ложку. Положил себе чуточку подгоревшей каши со шкварками. Уселся, пристроил миску на коленях, ел медленно, выплевывая ячменную шелуху. Почуял чье-то присутствие рядом.
— Садись, Висенна, — сказал он с набитым ртом.
И продолжал есть, косясь на ее профиль, водопад волос, красных, как кровь, в свете костра. Висенна молчала, глядя в пламя.
— Слушай, Висенна, что мы сидим, как две совы? — Корин отставил миску. — Я так не могу, сразу делается грустно и холодно. Куда они спрятали самогонку? Ведь был где-то жбан. Ну и леший с ним. Темно, как в…
Друидесса повернулась к нему. Ее глаза светились удивительным зеленым сиянием. Корин примолк.
— Ну да. Верно, — сказал он потом, откашлялся. — Ну да, я разбойник. Наемник, Вмешался, потому что люблю драку, и мне все равно, с кем биться, лишь бы биться. Знаю, сколько стоят яшма, жадеит и все другие камни, какие добывают в копальнях Амелла. И хочу добыть их побольше. Ну да, мне чихать, сколько из этих людей завтра погибнет. Что еще? Я сам все скажу, не нужно прикасаться к тому камешку, под змеиной шкуркой. Не собираюсь ничего скрывать. Ты права, меня не колышут ни ты, ни твоя благородная миссия. Вот и все. Доброй ночи. Иду спать.
Но не встал. Только схватил палку и принялся ворочать головешки.
— Корин, — сказала Висенна тихо.
— Что?
— Не уходи.
Корин повесил голову. Березовое полено в костре брызгало искрами. Корин глянул на девушку, но не смог вынести взгляда нечеловечески светившихся глаз. Отвернулся к костру.
— Что ж, нельзя от тебя требовать слишком много, — сказала Висенна, кутаясь в плащ. — Так уж повелось, что сверхъестественное вызывает страх. И омерзение.
— Висенна…
— Помолчи. Да, Корин, людям нужна наша помощь, они благодарят за нее, платят, иногда весьма щедро, но брезгуют нами, боятся нас, не смотрят нам в глаза, плюются за нашей спиной. А самые умные, вроде тебя, режут правду в глаза. Ты не исключение, Корин. Многие заявляют, будто недостойны сидеть со мной у одного костра. Но случается, что как раз нам требуется помощь от… нормальных. Или их дружба. Корин молчал.
— Конечно, — сказала Висенна, — легче было бы, будь у меня седая борода до пояса и нос крючком. Тогда омерзение ко мне не привело бы в такое замешательство твои мысли. Да, Корин, омерзение. Этот камешек у меня на лбу — халцедон, ему я во многом обязана своими магическими способностями. Ты прав, как раз с его помощью я без труда читаю мысли. Твои тем более. Но не думай, что мне это приносит удовлетворение. Я чародейка, ведьма, но я еще и женщина. Я пришла, потому что… хотела тебя.
— Висенна…
— Нет. Теперь уж не хочу.
Они замолчали. Пестрокрылая птица в глубине леса, в темноте, сидя на ветке, ощущала страх. В лесу были совы.
— Насчет омерзения — ты чуточку ошиблась, — сказал наконец Корин. — Но скажу честно — ты будишь во мне что-то вроде… беспокойства. Ты должна была избавить меня от того зрелища на полянке. Помнишь труп?
— Корин, — сказала чародейка спокойно, — когда ты возле кузницы воткнул тому Ворону меч в горло, меня едва не вырвало. Не знаю, как в седле удержалась. Каждый по-своему переносит разные… Ну, довольно об этом.
— Довольно, Висенна.
Чародейка еще плотнее закуталась в плащ. Корин подбросил хвороста в огонь.
— Корин?
— Да?
— Я хотела бы, чтобы тебе не все равно было, сколько людей погибнет завтра. Людей и… других. Я надеюсь на тебя.
— Я помогу.
— Это еще не все. Остается перевал. Нужно его освободить От того…
— С нашей армией все пройдет гладко.
— Наша армия разбежится по домам, едва я перестану отуманивать людей чарами, — сказала друидка. — А я перестану. Не хочу, чтобы они погибали за чужие интересы. Кащей — не их дело. Это дела Круга. Мне самой придется идти на перевал. Одной.
— Нет. Одна ты туда не пойдешь. Мы пойдем вместе. Я, Висенна, с детства знал, когда самое время убегать, а когда еще рано. У меня было много времени, чтобы усовершенствовать это знание. Благодаря этому я и прослыл храбрецом. Так что меня не нужно отуманивать чарами. Сначала посмотрим, как этот Кащей выглядит. Кстати, как, по-твоему, что он такое, Кащей этот?
Висенна понурила голову.
— Боюсь, что это — смерть, — шепнула она.

VI 

Тамошние не собирались прятаться в пещерах. Они сидели в седлах, выпрямившись, не шевелясь, не отрывая глаз от выходящих из леса вооруженных крестьян. Ветер, рвавший их плащи, придавал им вид тощих хищных птиц с растрепанными перьями, грозных, внушавших уважение и страх.
— Восемнадцать, — сосчитал Корин, встав на стременах. — Все конные. Шесть заводных коней. Один воз. Микула!
Кузнец быстро перестраивал свой отряд. Вооруженные пиками выстроились на опушке, воткнув древки в землю. Лучники укрылись за деревьями. Остальные теснее сгрудились.
Один из всадников поскакал в их сторону. Подъехал близко, придержал коня, поднял руку над головой и что-то крикнул.
— Хитрит, — шепнул Микула. — Знаю я их, собак.
Корин спрыгнул с коня:
— Нет, подожди…
И пошел навстречу всаднику. Вскоре заметил, что Висенна идет следом.
Всадник оказался Коротышом.
— Я буду говорить немного, — сказал он, не спешиваясь. Его маленькие, блестящие глазки помаргивали, личико заросло шерстью. — Я начальник отряда, который вы там видите. Девять карликов, пять людей, три Ворона, один Эльф. Остальные мертвы. У нас случилось небольшое недоразумение. Наш бывший повелитель, по чьему приказу мы все делали, лежит сейчас связанный в пещере. Делайте с ним, что хотите. Мы уезжаем.
— В самом деле, ты умеешь говорить кратко, — сказал Микула. — Вы уезжаете. А вот мы хотим выпустить из вас кишки. Как ты на это смотришь?
Карлик показал острые зубы, маленькая фигурка гордо выпрямилась в седле:
— Думаешь, мы уезжаем из страха перед вами, бандой говнюков в лаптях? Если вы так хотите, не имею ничего против, мы поскачем напрямик. Это наше ремесло. Мы привыкли. Даже если часть из нас погибнет, остальные прорвутся. Такова жизнь.
— Воз не прорвется, — пожал плечами Корин. — Такова жизнь.
— Пусть.
— Что на возу?
Коротыш сплюнул через правое плечо:
— Ничтожная часть того, что осталось в пещере. Для ясности — если вы предложите нам проехать, оставив воз, мы не согласны. Если нам суждено выйти отсюда без добычи, без битвы мы не уйдем. Ну как? Если хотите биться, давайте начнем побыстрее, пока солнце не припекает.
— А ты не трус, — покачал головой Микула.
— В нашем роду все такие.
— Мы вас пропустим, если сложите оружие.
Карлик сплюнул еще раз, для разнообразия через левое плечо.
— Не выйдет, — кратко сказал он.
— Да он просто боится, — засмеялся Корин. — Без оружия они — барахло.
— А кто ты такой без оружия? — спокойно спросил Коротыш. — Неужели принц? Думаешь, я тебя не раскусил? Ясно мне, кто ты такой.
— Оставшись с оружием, вы завтра же вернетесь, — медленно сказал Микула. — Хоть бы забрать то, что еще осталось в пещере. Ты сам сказал, что вы забрали ничтожную часть.
Коротыш оскалился.
— Была такая мысль. Но мы посоветовались и решили ее отбросить.
— И правильно поступили, — Висенна встала перед всадником. — И правильно сделали, Кехл.
Корину показалось, что ветер усилился вдруг, завыл меж скал и деревьев, дунул холодом. Висенна продолжала чужим, металлическим голосом:
— Любой из вас, кто попытается вернуться, умрет. Вижу это и предрекаю. Уезжайте отсюда немедленно. Немедленно. Сейчас же. Любой, кто попытается вернуться, умрет.
Коротыш внимательно смотрел на чародейку поверх конской головы. Он был немолод — личико сморщенное, шерсть поседела.
— А, это ты? Ну, так я и думал. Я же сказал, что возвращаться мы не собираемся. Мы служили Фрегеналу за плату. Но довольно. Против нас — Круг и все окрестные села, а Фрегенал бредит о власти над миром. Надоели нам и он, и его страшилище с перевала.
Он повернул коня.
— Что-то я разговорился. Мы уезжаем. Всего вам доброго.
Никто ему не ответил. Коротыш посмотрел на опушку, на неподвижную шеренгу своих всадников. Обернулся и глянул в глаза Висенне.
— Я был против покушения на тебя, — сказал он. — Теперь вижу, что поступил правильно. Если я скажу, что кащей — это смерть, ты и тогда пойдешь на перевал?
— Вот именно.
Кехл прикрикнул на коня и поскакал к своим. Вскоре всадники, выстроившись колонной, окружив воз, двинулись в сторону дороги. Микула уже метался среди своих, надрывал глотку, успокаивая бородача с Порогов и остальных, жаждущих крови и мести. Корин с Висенной молча разглядывали проезжавший мимо конный отряд. Всадники, небрежно откинувшись в седлах, демонстративно смотрели прямо перед собой, спокойно и презрительно. Только Кехл, миновав их, чуть приподнял ладонь в прощальном жесте, состроил Висенне неописуемую гримасу. Потом подстегнул коня и встал во главе колонны, вскоре исчезнувшей меж деревьев.

VII 

Первый труп они обнаружили у самого входа в пещеру, он лежал меж вязанкой хвороста и мешком овса. Ход раздваивался, и тут же обнаружились еще два трупа — у одного голова отрублена почти напрочь, другой покрыт кровью из многочисленных ран. Все трое были людьми.
Висенна сняла со лба ремешок из змеиной кожи. Диадема сияла, освещая мрачные коридоры. Ход вел в большую пещеру. Корин тихонько насвистывал сквозь зубы.
Они вошли в пещеру. Вдоль стен стояли сундуки, мешки и бочки, грудами лежали конская упряжь, тюки белой шерсти, оружие, разный скарб. Несколько сундуков оказалось разбитыми и пустыми. Но другие полны. Проходя, Корин видел в них матово-зеленые друзы яшмы, куски жадеита, агаты, опалы, хризопразы и другие самоцветы, названия которых не знал. На каменном полу, где там и сям валялись золотые, серебряные, медные монеты, лежали в беспорядке вороха шкур — бобровых, рысьих, росомашьих, лисьих.
Висенна, ни на миг не задерживаясь, перешла во вторую пещеру, гораздо меньшую, темную. Корин шел следом, то и дело оглядываясь на сундуки.
— Я здесь, — отозвался непонятный предмет, лежавший на груде покрывавших пол тканей и шкур.
Они приблизились. Это был связанный человек — низенький, лысый, толстый. Половина его лица была сплошным синяком.
Висенна прикоснулась к диадеме, халцедон на миг вспыхнул ярче.
— Нет необходимости, — сказал связанный. — Я тебя знаю. Забыл только, как зовут. Я знаю, что у тебя на лбу. Говорю тебе, в этом нет нужды. На меня напали на спящего, забрали мой перстень, сломали волшебный прутик. Я бессилен.
— Ты изменился, Фрегенал, — сказала Висенна.
— Висенна, — буркнул толстяк. — Я вспомнил. Не ожидал я, что они пришлют тебя. Думал, это будет мужчина, потому и отправил навстречу Маниссу. С мужчиной моя Манисса справилась бы.
— Однако ж не справилась, — заметил Корин. — Но покойнице надо отдать должное. Старалась как могла.
— Жаль…
Осмотревшись, Висенна решительно направилась в угол, носком башмака отвалила камень, из ямки под ним достала глиняный горшок, завязанный кожаным лоскутом. Разрезала ремешок своим золотым серпом, вытащила свиток пергамента, фрегенал зло наблюдал за ней.
— Прошу, прошу, — сказал он дрожащим от ярости голосом. — Ну и талант — умеешь находить спрятанное. А что мы еще умеем? Гадать на бараньих потрохах? Коров лечить?
Висенна, не обращая на него внимания, просматривала лист за листом.
— Любопытно, — сказала она. — Одиннадцать лет назад, когда тебя изгнали из Круга, исчезли первые страницы Запретных Книг. Хорошо, что они теперь отыскались, и даже с твоими добавлениями. Вижу, ты отважился употребить Двойной Крест Алзура. Ну-ну… Вряд ли ты забыл, как кончил Алзур. Несколько его созданий до сих пор бродят по свету, в том числе и самый последний, многоног, что убил Алзура и разрушил половину Марибора, прежде чем сбежать в леса Заречья.
Она сложила несколько пергаментов вчетверо, спрятала в кошель у пояса. Развернула остальные.
— Ага, — сказала, морща лоб. — Незначительно измененный Образ Древокорня. А здесь Треугольник в Треугольнике, способ для проведения серии мутаций и огромного прироста массы тела. А что послужило образцом для твоего чудища, Фрегенал? Что? Выглядит как обычный жучок… Фрегенал, чего-то здесь недостает. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я?
— Я рад, что ты заметила, — выкрикнул чародей. — Обычный жучок, говоришь? Когда этот обычный жучок сойдет с перевала, мир онемеет от страха. На миг. А потом завопит что есть мочи.
— Ладно, ладно. Где недостающие заклятия?
— Их нет. Я не хотел., чтобы они попали в неподходящие руки. Особенно в ваши. Я ведь знаю, весь ваш Круг грезит о власти, какую можно обрести благодаря тем заклятьям, но ничего у вас не выйдет, Никогда вам не удастся сотворить что-то хоть наполовину столь же страшное, как мой кащей!
— Похоже, что тебя крепко били по голове, Фрегенал, — спокойно ответила Висенна. — И мозги у тебя явно стали набекрень. Причем тут создание чудовищ? Твое чудовище следует уничтожить. Самым простым способом, разрушающими заклинаниями, то есть Эффектом Зеркала. Понятно, твои разрушающие заклятия были наведены на твой прутик. Что ж, нужно их перенести на мой халцедон.
— Ты их будешь переносить до судного дня, мудрая моя госпожа, — злорадно сказал толстяк. — С чего ты взяла, что я тебе выдам разрушающие заклятья? Ни из живого, ни из мертвого ты их из меня не вытянешь. У меня — блокада. Не надо на меня так таращиться — камешек тебе может прожечь лобик. Ладно, развяжите меня, я весь одеревенел.
— А не пнуть ли тебя пару раз? — спросил Корин. — Это тебе прочистит мозги. Похоже, ты не понимаешь своего положения, лысая свинья. Сейчас здесь будут крестьяне, которым твоя банда изрядно докучала. Я слышал, они собираются разорвать тебя четверкой коней. Ты никогда не видел, как это делается?
Фрегенал напряг шею, выкатил глаза и попытался плюнуть Корину на сапог, но из позиции, в которой он пребывал, сделать это было невозможно, и чародей лишь попал себе на бороду.
— Чихал я на ваши угрозы! — взвизгнул он. — Ничего вы мне не сделаете! Дурак ты, дурак! Сунулся в дела, которых не понимаешь! Спроси ее, зачем она сюда пришла. Висенна! Сдается мне, он тебя считает благородной избавительницей угнетенных, воительницей за бедняков! А дело тут в деньгах, идиот! В больших деньгах!
Висенна молчала. Фрегенал с трудом перевернулся на бок, согнул ноги в коленях.
— Круг прислал тебя сюда, чтобы ты заставила золотой ручеек вновь заструиться в ваши карманы! — взвизгнул он. — Скажешь, нет? Круг сам наживался на добыче яшмы и жадеита, да вдобавок драл с купцов за охранные амулеты, но амулетики ваши, как вы сами убедились, на моего кащея не действуют!
Висенна не отзывалась. Она не смотрела на, связанного. Смотрела на Корина.
— Ага! — взвизгнул чародей. — Ты и не оправдываешься! Понятно, слишком многие знают правду! Раньше об этом знала только верхушка, а соплячек вроде тебя держали в убеждении, будто задача Круга — исключительно борьба со Злом. Но времена меняются, люди начинают понимать, что можно обойтись без чар и чародеев. Вы и оглянуться не успеете, как станете безработными, будете проживать то, что награбили! Вас интересуют только деньги. А потому развяжите меня немедленно. Если вы меня убьете или выдадите на казнь, Круг ничего не получит, одни новые убытки. И вам он этого не простит, ясное дело.
— Ясное? — сказала Висенна, сложив руки, на груди. — Видишь ли, Фрегенал, такие соплячки, как я, не столь уж озабочены суетными благами. Мне неважно, понесет ли Круг убытки, перестанет ли существовать вообще. Я всегда заработаю на жизнь лечением коров от бесплодия и таких старых хрычей, как ты, — от бессилия. Но даже не в этом дело. Гораздо важнее, Фрегенал, что ты хочешь жить, потому-то ты и разболтался так. Все хотят жить. А потому ты на этом самом месте передашь мне разрушающие заклятья. Потом поможешь нам отыскать кащея и уничтожить его. А если нет… Мы пойдем погулять в лес, вот с ним. А ты останешься. И Кругу я потом скажу, что не смогла удержать рассвирепевших крестьян…
— Ты всегда была циничной, — скрипнул зубами чародей. — Даже тогда, в Майене. И с мужчинами тоже. Тебе было всего четырнадцать, но все знали о твоих…
— Перестань, Фрегенал! — оборвала его друидесса. — Все, что ты говоришь, меня нисколечко не задевает. И его тоже. Он мне не любовник. Соглашайся. И кончим игру. Ты ведь согласишься.
— Ну конечно, — сказал сквозь зубы Фрегенал. — Идиот я, что ли? Все хотят жить.

VIII 

Фрегенал остановился, ладонью утер пот со лба.
— Там, за скалой, начинается ущелье. На старых картах оно зовется Дур-тан-Орит, Мышиный Овраг. Это — ворота Перевала Торговцев. Коней нужно оставить здесь. Верхом мы никак не сможем подойти к нему незамеченными.
— Все-таки странно мне, что ты веришь этому… — сказал Корин. — Крестьяне знали, чего хотели. Разбить ему башку, и все тут. Посмотри только на его свинячьи глазки, на эту харю.
Висенна не ответила. Заслонив глаза ладонью, она рассматривала скалу и проход в ущелье..
— Веди, Фрегенал! — скомандовал Корин, поддергивая пояс.
Тронулись.
Через полчаса увидели первый воз, перевернутый, разбитый. Потом второй, с поломанными колесами. Скелеты коней. Скелет человека. Второй. Третий. Четвертый. Груды. Груды поломанных, раздробленных костей.
— Сукин ты сын, — сказал Корин, глядя, как растет в глазницах черепа трава. — Это ведь купцы? Не знаю, что меня удерживает, чтобы тебя…
— Мы договорились, — поспешно сказал Фрегенал. — Мы ведь договорились. Я все рассказал, Висенна. Я вам помогаю. Я вас веду. Мы договорились!
Корин плюнул. Висенна глянула на него, обернулась к чародею.
— Договорились, — подтвердила она. — Ты поможешь нам его найти и уничтожить, потом отправляйся своей дорогой.
Твоя смерть не возвратит к жизни тех, которые тут лежат.
— Уничтожить, уничтожить… Висенна, еще раз тебя предупреждаю и прошу — парализуй его, погрузи в летаргию, ты ведь знаешь такие заклятья. Только не уничтожай. Он — страж сокровищ. Ты всегда можешь…
— Перестань, Фрегенал. Мы все обговорили. Веди.
Они пошли дальше, осторожно обходя скелеты.
— Висенна, — вскоре сказал Фрегенал. — Ты соображаешь, как вы рискуете? С ним шутки плохи. Да и Эффект Зеркала может не сработать, сама знаешь. И он накинется на нас. Видишь, на что он способен?
— Не болтай, — сказала Висенна. — Дурочкой меня считаешь? Эффект подействует, если…
— Если он нас не обманул, — сказал Корин глухим от ненависти голосом. — Но если обманет… На что способно твое чудовище, я вижу. А знаешь ли ты, на что я способен? Знаю способы, как оставить человека без ушей и прочего. Пережить это можно, но серьги, скажу тебе по правде, ты уже носить не сможешь.
— Висенна, успокой этого убийцу, — заныл побледневший Фрегенал. — Объясни ему, что я не могу обмануть, что ты сразу почувствуешь, вздумай я…
— Не болтай. Веди.
И вновь возы. И скелеты. Белеют в траве грудные клетки, высокие стебли проросли в глазницы черепов, жутко ухмылявшихся навстречу путникам. Корин молчал, стискивая потной ладонью рукоятку меча.
— Внимание! — сказал Фрегенал. — Мы уже близко. Идите потише.
— На каком расстоянии он чует людей, Фрегенал?
— Я дам тебе знак.
Они тихонько двинулись дальше, оглядываясь на отвесные стены ущелья, поросшие кустарником.
— Висенна! Ты его чуешь?
— Ага. Но не очень явственно. На каком расстоянии он нас учует, Фрегенал?
— Я дам тебе знак. Жаль, нечем мне тебе помочь. Без прутика и перстня я бессилен. Вот разве что…
— Что?
— А вот!
С ловкостью, какой никто не ожидал от толстяка, Фрегенал подхватил с земли острый обломок камня и ударил Висенну в затылок, Друидесса упала, не вскрикнув. Корин выхватил меч и замахнулся, но чародей, оказавшийся невероятно проворным, упал на четвереньки, избежав удара, и тем же камнем что есть силы ударил Корина в колено. Корин взвыл, рухнул, на миг от боли перехватило дыхание, тошнота подступила к горлу. Фрегенал занес камень над его головой.
Пестрокрылая птица молнией упала сверху, целясь в глаза чародея. Фрегенал отскочил, замахал руками, выпустил камень. Корин, опершись на локоть, махнул мечом и едва-едва не зацепил ногу толстяка, но тот увернулся и помчался назад, к Мышиному Яру, вереща и хохоча. Корин попробовал было встать, но в глазах у него потемнело от боли, и он рухнул на землю, осыпая чародея руганью.
Отбежав на безопасное расстояние, Фрегенал остановился и обернулся.
— Растяпа, а не ведьма! — заорал он. — Рыжая стерва! Хотела перехитрить Фрегенала? Милостиво даровать ему жизнь? Думала, я буду спокойно смотреть, как ты его убьешь?
Корин старательно массировал колено, унимая боль. Висенна не шевелилась.
— Идет! — заорал Фрегенал. — Смотрите! Полюбуйтесь, пока есть время, пока он вам не оторвал головы! Идет мой кащей!
Корин обернулся в ту сторону. Шагах в ста от него, не дальше, показались из-за скалы узловатые суставы гигантских паучьих ног. В следующий миг через груду камней перелезло с грохотом создание метров шести в длину — плоское, как тарелка, землисто-ржавого цвета, шершавое, покрытое костяными шипами. Четыре пары ног размеренно переступали, волоча грузное тело по каменной осыпи. Пятая пара ног, необычайно длинных, вооружена была мощными рачьими клешнями, покрытыми рядами острых шипов.
Это сон, промелькнуло в сознании Корина. Это кошмарный сон. Проснись. Крикни и проснешься. Крикни. Крикни. Крикни.
Забыв про боль в колене, он добрался до Висенны, потрогал осторожно ее голову. Волосы друидессы подплывали кровью…
— Висенна… — едва вырвалось из парализованного ужасом горла. — Висенна…
Фрегенал хохотал, и эхо отзывалось со всех сторон. Это гремящее эхо и заглушило шаги Микулы, подбегавшего с топором в руке. Фрегенал опомнился, но было поздно. Удар свалил его на землю. Микула придавил его ногой, взмахнул топором… голова Фрегенала покатилась по земле и остановилась лоб в лоб с белым черепом, лежавшим под колесами разбитого воза.
Корин ковылял, спотыкаясь на камнях, едва таща неподвижную Висенну. Микула подскочил к нему, схватил девушку, легко вскинул себе на плечо и побежал. Корин, хоть и освободился от ноши, не мог за ним поспеть. Оглянулся через плечо: кащей шагал к нему, похрустывая суставами, вытянутые клешни стригли редкую траву, грохотали о камни.
— Микула! — отчаянно вскрикнул Корин.
Кузнец оглянулся, опустил Висенну на землю, подбежал к Корину, подхватил его, и они побежали. Кащей приближался, вздымая клешни.
— Не могу, — прохрипел Микула. — Не успеем…
Они поравнялись с лежащей навзничь Висенной.
— Останови ей кровь! — крикнул Мккула.
И Корин вспомнил. Он сорвал с пояса Висенны кошель, вытряхнул наземь содержимое, схватил камень цвета ржавчины, покрытый руническими знаками, раздвинул рыжие окровавленные волосы и приложил гематит к ране. Кровь моментально унялась.
— Корин! — вскрикнул Микула.
Кащей был близко. Широко расставил передние лапы, клешни раздвинулись. Они видели, как вращаются на стебельках глаза чудовища, как раскрываются под ними серповидные челюсти. Приближаясь, кащей шипел — тссс, тссс, тссс…
— Корин!
Корин не реагировал, он шептал что-то, держа камень на ране. Микула поднял его, оторвал от Висенны, поднял друидессу на плечо, и они побежали. Кащей, шипя, растопырив клешни, грохоча по камням хитиновым панцирем, бежал следом. Микула понял, что они погибли.
Со стороны Мышиного Яра галопом несся всадник в кожаном кафтане, мисюрке из кольчужных колец. Над головой он вздымал широкий меч. На косматом лице горели глазки, блестели острые зубы.
Воинственно крича, Кехл налетел на кащея. Но страшные лапы сомкнулись, клешни стиснули коня. Карлик вылетел из седла, покатился по земле.
Кащей без видимых усилий поднял коня в воздух и наколол на острый шип, торчащий у него впереди. Серповидные челюсти сомкнулись, кровь брызнула на камни.
Микула подскочил и поднял с земли Коротыша, но тот отпихнул его, схватил меч, крикнул так, что заглушил предсмертные вопли коня, набросился на кащея. С обезьяньей ловкостью проскочил под панцирной лапой и ударил, что было сил, прямо в глаз. Кащей зашипел, выпустил коня, выбросил вбок лапу, зацепил Кехла клешней, поднял в воздух, швырнул на камни. Кехл упал, выронив меч. Кащей повернулся к нему, ухватил клешнями, высоко взметнул.
Микула зарычал, в два прыжка достиг чудовища и ударил его топором в бок. Корин, оставив Висенну, моментально подскочил с другой стороны, держа меч обеими руками, с размаху вогнал его в щель меж панцирем и лапой. Навалившись грудью, вогнал лезвие до рукоятки. Микула ударил вновь, панцирь треснул, брызнула зеленая смрадная жидкость. Кащей, шипя, отпустил Коротыша и занес клешни. Корин, упираясь ногами в землю, попытался выдернуть меч, но безуспешно.
— Микула! — крикнул он тогда. — Назад!
Оба кинулись наутек, сообразив броситься в разные стороны. Кащей, растерявшись, постоял, потом, скрежеща брюхом по камням, двинулся вперед, прямо на Висенну — она пыталась подняться на четвереньки, голова ее бессильно склонилась, волосы мели землю. Над ней повисла в воздухе пестрокрылая птица, она кричала, кричала, кричала…
Кащей был близко.
Микула и Корин подскочили одновременно, преграждая дорогу чудовищу.
— Висенна!
— Госпожа!
Кащей, не останавливаясь, растопырил клешни.
— В стороны! — крикнула Висенна, она стояла на коленях, подняв высоко руки. — Корин! В стороны!
Оба отскочили в разные стороны, прижимаясь к стенам ущелья.
— Гененаа фиреаол кереланл! — пронзительно крикнула чародейка, простирая руки в сторону Кащея. Что-то невидимое устремилось от нее к чудовищу. Траву примяло к земле, а камни разлетелись в стороны, словно отброшенные огромным невидимым шаром, с возраставшей скоростью катившимся к кащею.
С ладони Висенны сорвалась ослепительная молния, ударила в кащея, размазалась по его панцирю сетью из огненных языков. Оглушительный грохот. Кащей взорвался, взлетел зеленый фонтан крови, обломков хитинового панциря, ног, внутренностей, все это градом посыпалось на скалы, в кустарник. Микула согнулся, заслоняя руками голову.
И настала тишина. Там, где только что стоял Кащей, чернела и дымилась округлая воронка, залитая зеленой жидкостью, наполненная кусками чего-то неузнаваемого.
Корин, утирая с лица зеленые пятна, помог Висенне встать. Ее трясло.
Микула склонился над Кехлом. Глаза у Коротыша были открыты. Кафтан из грубой лошадиной шкуры рассечен клешнями, и видны страшные раны. Кузнец хотел сказать что-то, но не сумел. Подошел, поддерживая Висенну, Корин. Коротыш посмотрел на них. Увидев его раны, Корин замер.
— Это ты, принц, — сказал Кехл тихо, но спокойно и выразительно. — Ты знал, что говорил. Без оружия я — барахло. А без руки? Вообще дерьмо, да?
Спокойствие Коротыша поразило Корина больше, чем торчащие из страшных ран обломки костей. Непонятно было, почему карлик до сих пор жив.
— Висенна, — шепнул Корин, умоляюще глядя на чародейку.
— Ничего я не могу сделать, Корин, — голос ее дрожал. — Его организм, его тело… Все законы, которые ими управляют, абсолютно не похожи на человеческие. Микула, не трогай его…
— Ты вернулся, Коротыш, — сказал Микула. — Почему?
— Потому что законы, которые мной управляют, не похожи на человеческие, — сказал Кехл задумчиво, уже с усилием. Струйка крови поползла из его рта, пачкая шерсть на лице. Он повернулся, глянул Висенне в глаза.
— Ну, рыжая ведьма! Твое пророчество исполнилось… Так помоги же мне!
— Нет! — крикнула Висенна.
— Помоги, — сказал Кехл. — Так нужно. Пришла пора.
— Висенна. — Лицо Корина было безмерно удивленным. — Ты что, собираешься…
— Отойдите! — крикнула друидесса, едва сдерживая рыдания. — Отойдите оба!
Микула потянул Корина за руку. Корин подчинился. Он успел еще увидеть, как Висенна наклонилась над Коротышом, осторожно погладила его по голове, коснулась виска. Кехл вздрогнул, вытянулся и застыл неподвижно.
Висенна плакала.

IX 

Пестрокрылая птица, сидящая на плече Висенны, склонила плоскую головку и глянула на чародейку круглым неподвижным глазом. Конь шагал по ухабистой дороге, небо было голубое и чистое.
— Тьютт тютт чиррк, — сказала Пестрокрылая Птица.
— Возможно, — согласилась Висенна. — Но не о том речь. Ты меня не так понял. У меня нет к тебе претензий. Досадно, что обо всем я узнала от самого Фрегенала, а не от тебя — что есть, то есть. Но я давно тебя знаю, и знаю, что ты не любишь много говорить. Чтобы дождаться от тебя ответа, нужно спросить прямо.
— Чиррк, тьюююк?
— Это-то ясно, и давно. Но ты сам знаешь, как у нас обстоят дела. Сплошные тайны и секреты, одна огромная тайна. А впрочем, как посмотреть. Я тоже не отказываюсь от платы за лечение, если мне настойчиво предлагают, я беру. И я знаю, что за серьезную услугу Круг требует и высокой платы. И правильно — все дорожает, а жить нужно. Не о том я думаю.
Пестрокрылая Птица переступила с ноги на ногу:
— Тьюювиттт! Коррииин!
— Догадался, наконец, — грустно усмехнулась Висенна, повернула голову и позволила Птице дотронуться клювом до своей щеки. — Вот этим-то я и огорчена. Я видела, как он на меня смотрел, и знаю, что он при этом думал: это не только ведьма, это еще и лицемерная авантюристка, корыстолюбивая и расчетливая.
— Тюиттт чик чик тьюююттт?
Висенна отвернулась.
— Ну, не так уж все скверно, — буркнула она, щурясь. — Я не девчонка, так легко голову не теряю. Хотя нужно признать… Я слишком долго странствую в одиночестве по… Но это не твое дело. Прикрой-ка клювик.
Птица замолчала, ероша перышки. Лес приближался, дорога уходила в чащу, под сомкнувшиеся кроны.
— Слушай, — сказала Висенна чуть погодя, — как, по-твоему, это будет выглядеть в будущем? Неужели мы действительно окажемся ненужными людям? Даже в таких несложных делах, как лечение? Конечно, они кое-чему научились, умеют уже лечиться травами. Но неужели они когда-нибудь смогут сами лечить воспаление легких? Родильную горячку? Столбняк?
— Твик, тьюитт!
— Тоже мне ответ — теоретически возможно… Теоретически возможно, что наш конь вмешается сейчас в разговор. И скажет что-нибудь умное. А как насчет рака? Неужели они и с раком справятся без магии?
— Тррчк!
— Вот и я так думаю.
Они въехали в лес, пахнуло холодом и сыростью. Вброд преодолели неглубокий ручей. Висенна поднялась на холм, потом спустилась вниз, в заросли, где кустарник задевал стремена. И снова дорога, изрядно заросшая. Висенна знала ее, здесь она проезжала три дня назад. Правда, в противоположном направлении.
Она сказала:
— Кажется мне, и нам не помешали бы кое-какие перемены. Мы закоснели, чересчур цепляемся за старые традиции. Как только я вернусь…
— Тьюитт! — сказала Пестрокрылая Птица.
— Что?
— Тьюитт!
— Что ты этим хочешь сказать? Как это я не вернусь?
— Тррчкк!
— Какая надпись? На каком еще столбе?
Птица взмахнула крыльями, сорвалась с ее плеча и исчезла в ветвях.
Корин сидел посреди поляны, подпирая столб, нахально ухмыляясь. Висенна спрыгнула с коня, подошла. Чувствовала, что тоже улыбается, помимо воли, подозревала даже, что ее улыбку никак не назвать исполненной глубокого смысла.
— Висенна, — сказал Корин. — Признайся, ты меня, случайно, не отуманила чарами? Больно уж радует меня наша встреча, прямо-таки неестественно радует. Тьфу-тьфу-тьфу! Не иначе, это все чары.
— Ты ждал меня.
— Ты необыкновенно проницательна. Я проснулся утром и узнал, что ты уже уехала. Как мило с ее стороны, сказал я себе, она не стала меня будить ради мимолетного прощанья, этой глупости, без которой превосходно можно обойтись. Кто в наше время приветствует и прощается? Все это — крайности и чудачество. Правда? Так что я повернулся на другой бок и заснул. И только за завтраком вспомнил, что забыл тебе сказать что-то очень важное. Раздобыл коня и поехал побыстрее.
— И что же ты мне собирался сказать? — Висенна подошла совсем близко и запрокинула голову, чтобы взглянуть в голубые глаза, которые этой ночью видела во сне.
— Дело это весьма деликатное, — сказал он. — Нельзя его изложить в нескольких словах. Тут нужно все растолковать подробно. Не знаю, успею ли я все изложить до заката.
— Начни хотя бы.
— Вот это и есть самое трудное. Я не знаю, с чего начать.
— У господина Корина нет слов, — Висенна улыбалась, — Кто бы мог подумать. Ну, начинай сначала.
— Недурная мысль. Видишь ли, Висенна, много времени прошло, как я странствую в одиночестве…
— По лесам и дорогам, — закончила чародейка, закидывая ему руки на шею.
Высоко над ними, на ветке, Пестрокрылая Птица взмахнула крыльями, сказала:
— Трррчччк тьюитт тьюиттт!
Висенна оторвалась от губ Корина, глянула на Птицу, моргнула.
— Ты была права, — сказала она. — Это в самом деле оказалась дорога, откуда не возвращаются. Лети, скажи им… — подумала, махнула рукой. — Да нет, ничего им не говори…
Перевод  Александра Бушкова